Мне было пять лет, когда я впервые увидела отца пьяным. Мы жили в обычной двухкомнатной хрущёвке на окраине города. Мама работала бухгалтером, отец — слесарем на заводе. Обычная советская семья. Но в тот вечер всё изменилось.
Дверь открылась с грохотом. Я выбежала в коридор и замерла. Папа стоял, опираясь о косяк, глаза красные, рубашка помятая.
— Петя, господи… Опять? — тихо сказала мама, подбегая к нему.
— Маша… Не начинай. Просто… отмечали день рождения коллеги, — пробормотал он, пытаясь снять ботинки и падая на пол.
Мама помогла ему встать, отвела на диван. Я стояла в дверях детской, сжимая в руках плюшевого мишку.
— Мам, а почему папа такой странный?
— Папа устал, солнышко. Иди спать.
Но я не спала. Лежала и слушала, как мама тихо плачет на кухне. Это был первый раз. Потом были второй, третий… Но мама всегда защищала его.
— Папа хороший, Анечка. Просто у него стресс на работе. Всё наладится.
В 1999 году маме поставили диагноз — рак груди, четвёртая стадия. Она угасла за полгода. Последние месяцы она почти не вставала. Я, десятилетняя, носила ей судно, кормила с ложки, читала книги. А отец… Отец начал пить чаще.
В день похорон он был трезвый. Стоял у могилы, сжав кулаки так, что костяшки побелели.
— Аня, мы теперь вдвоём. Я тебя никогда не оставлю, — сказал он, обнимая меня.
Я верила. Искренне верила.
Через месяц начались первые запои. Он исчезал на три-четыре дня, потом возвращался, бледный, с трясущимися руками.
— Доченька, прости папу. Папа слабый стал без мамы.
— Ничего, пап. Я тебя люблю.
Я варила ему куриный бульон, как учила мама. Укладывала спать. А сама плакала в подушку.
К пятнадцати годам я уже знала, где искать отца, когда он пропадал. В подвале у дяди Вити, в заброшенном гараже, под забором у пивного ларька.
Однажды зимой 2006 года я нашла его в сугробе. Он лежал, уткнувшись лицом в снег, в одном пиджаке.
— Папа! — закричала я, тряся его за плечо.
Он открыл мутные глаза.
— Анька… Холодно…
Я тащила его домой на себе. Мне было пятнадцать, ему — сорок пять. Он весил килограммов восемьдесят, я — пятьдесят. Но я дотащила.
Дома отогрела, напоила чаем с малиной.
— Зачем ты так, пап? Ты же замёрзнуть мог!
— Не знаю, доченька… Без мамы пусто всё. Хочу забыться.
— А я? Я тоже без мамы! Но я же не пью!
Он заплакал. Обнимал меня, просил прощения. Обещал, что это последний раз.
Не последний.
В 2008 году он потерял работу. Официально — сокращение. На самом деле — прогулы из-за запоев. Мы жили на мою стипендию (я училась в техникуме) и его пособие по безработице.
Я начала подрабатывать: мыла полы в офисах по вечерам, раздавала листовки. В 18 лет я уже содержала нас обоих.
Помню разговор с бабушкой, маминой мамой. Она приезжала из деревни, смотрела на отца с презрением.
— Аня, брось ты его. Он тебя по миру пустит.
— Бабуль, он же мой папа. Единственный.
— Папа? Это не папа. Это алкоголик. Болезнь такая. Не вылечится он.
Я не слушала. Думала: любовь всё победит.
В 22 года я встретила Сергея. Он работал механиком в автосервисе, был старше на пять лет. Добрый, надёжный. Когда я рассказала ему про отца, он не испугался.
— Ань, я с тобой. Вместе справимся.
Мы поженились быстро. Свадьба скромная — в кафе на двадцать человек. Отец был трезвый. Даже речь сказал.
— Доченька моя… Я так рад за тебя. Сергей — хороший парень. Не то что я…
Гости плакали. Я тоже.
Но через месяц после свадьбы — первый серьёзный срыв. Отец пришёл ко мне в слезах: денег нет, пенсию пропил.
Я дала. Сергей молчал, но я видела — ему тяжело.
Тогда я впервые услышала про кодировку.
— Пап, давай попробуем. Врач укол сделает — и ты пить не сможешь.
— Боюсь я, Ань…
— Ради меня. Ради будущих внуков.
Он согласился. Мы поехали в частную клинику. Заплатили 15 тысяч — огромные деньги для нас.
Врач, пожилой мужчина в белом халате, говорил уверенно:
— Метод Торпедо. После введения препарата алкоголь будет вызывать рвоту и сердцебиение. Пациент физически не сможет пить.
Отец кивнул. Укол сделали. Он вышел бледный, но гордый.
— Всё, доченька. Теперь я новый человек.
Месяц держался. Я радовалась, планировала будущее.
А потом… Пиво. «Это же не водка, Ань. Пиво не считается».
Через неделю — водка.
Я кричала впервые за много лет.
— Ты обещал! Ты мне врал!
— Прости… Не смог.
Кодировки были ещё две. Одна — по Довженко, гипноз. Другая — подшивка Эспераль. Всё зря. Запомните: кодировки не лечат алкоголизм. Они дают передышку, но если человек сам не хочет — всё вернётся.
К 2018 году отец окончательно скатился. Он уже не стеснялся. Приводил в квартиру «друзей» — таких же алкоголиков, часто бездомных.
Я приходила с работы и видела картину маслом: на кухне трое мужчин, бутылки, окурки в тарелках.
— Папа, что это за люди?!
— Аня, это мои товарищи. Коля и Серёга. Нормальные мужики.
— Они воняют! Убери их!
— Не гони гостей, дочь.
Один раз я пришла — а в квартире пусто. Исчез телевизор, мамин сервиз, мои золотые серёжки, которые Сергей дарил на годовщину.
— Папа, где вещи?!
— Продали… На жизнь нужно было.
Я вызвала полицию. Написала заявление. Но потом забрала. Потому что «он же отец».
Соседи перестали здороваться. В подъезде шептались: «Опять у алкаша пьянка».
Отец валялся под забором. Летом — в пыли, зимой — в снегу. Меня вызывали участковые.
— Анна Петровна, заберите отца. Замёрзнет насмерть.
Я забирала. Отмывала. Лечила обморожения.
В 2019 году родился сын — Миша. Отец пришёл в роддом трезвый. Держал внука на руках и плакал.
— Какой он маленький… Ань, я буду хорошим дедом. Обещаю.
Полгода держался. Даже работу пытался найти — дворником.
А потом срыв. Пришёл ко мне пьяный, когда я одна с грудным ребёнком.
— Деньги дай, Ань.
— Нет, пап. У меня самой едва хватает.
Он разозлился. Кричал, что я неблагодарная дочь.
Сергей выставил его за дверь.
— Аня, или он, или мы. Выбирай.
Я плакала ночами. Как выбрать между отцом и семьёй?
В 2021 родилась дочь — Катя. Отец опять обещал. Опять сорвался.
Дети росли, видя деда редко и только пьяным. Миша спрашивал:
— Мам, а почему дедушка всегда пахнет плохо?
— Он болеет, сынок.
— А вылечится?
— Не знаю…
В 2022 году я узнала про реабилитационные центры. Не наркологию на две недели, а настоящие рехабы — на месяцы, с психологами, группами, программой «12 шагов».
Накопила 120 тысяч. Нашла центр в Подмосковье. Хорошие отзывы.
Отвезла отца.
— Пап, это твой шанс. Там тебя научат жить без алкоголя.
— Поеду, доченька. Устал я.
Он пробыл там месяц. Звонил:
— Аня, тут хорошо. Психолог умный. Говорит, алкоголизм — болезнь зависимости.
Я радовалась. Встречала его с цветами.
Через две недели — срыв. Нашёл «друзей» по несчастью.
Второй раз — 2023 год. Тот же центр. Я уже строже: подписала договор, что не заберу раньше срока.
Он держался полгода. Выходил изменившийся. Глаза ясные, голос твёрдый.
— Аня, я понял. Алкоголь — это не решение. Я хочу жить для вас.
Мы плакали, обнимались.
Держался четыре месяца. Потом позвонил:
— Забери меня, доченька. Я один здесь. Без семьи тяжело.
Я забрала. Ошибка. Огромная ошибка.
Через месяц — запой.
Весной 2025 я поставила ультиматум.
— Папа, или рехаб в третий раз — и до конца программы, или я больше не помогаю. Совсем.
Он сидел, опустив голову.
— Аня… Я правда устал. Хочу нормальную жизнь. Поеду. И останусь сколько нужно.
Я нашла другой центр — христианский, с очень строгой программой. Дорого, но я взяла кредит.
Отвезла в июне 2025.
Он пробыл там ровно полгода. Звонил каждую неделю.
— Доченька, я молюсь теперь. Понял, что без Бога не справлюсь.
— Пап, я горжусь тобой.
Выпуск в декабре 2025. Мы готовились к Новому году всей семьей. Купили безалкогольное шампанское, украсили ёлку.
31 декабря отец сидел за столом, рассказывал внукам сказки. Глаза блестели — от счастья, не от водки.
— Дедушка, ты теперь всегда будешь с нами? — спросила Катя.
— Всегда, солнышко.
Чокнулись соком. «С Новым годом! С новым счастьем!»
Казалось, чудо случилось.
Утром 1 января отец сказал:
— Прогуляюсь, воздуха подышу.
— Пап, может вместе?
— Нет, доченька. Один хочу.
Ушёл в 11 утра. В 15:00 — не вернулся. Телефон молчит.
Я начала звонить знакомым. Никто не видел.
В 18:00 поехала искать. Объездила все «точки» — подвалы, гаражи, заброшки.
В 22:00 нашла. В подвале многоэтажки, где когда-то жил его «друг» Коля. Отец сидел на ящике, с бутылкой дешёвой водки в руках. Глаза мутные.
— Папа… — только и смогла выговорить.
— Ань… Прости. Слабак я.
Рядом — двое незнакомых мужчин. Пили.
Я вывела его на улицу. Он шатался.
— Как ты мог? Через три дня после рехаба?!
— Не знаю… Позвали… Один раз можно, подумал…
Дома он лёг спать. А я сидела на кухне и рыдала беззвучно, чтобы дети не услышали.
Сейчас, я пишу это и понимаю: силы кончились.
У меня есть своя жизнь. Муж, который терпел 13 лет. Дети, которым нужна мама — не измотанная, не плачущая ночами.
Мише 6 лет, Кате 4. Они спрашивают:
— Мам, дедушка опять заболел?
Я киваю. Не могу сказать правду.
Я понимаю: без моей помощи отец сопьётся окончательно. Умрёт под забором или от цирроза. Врачи уже предупреждали — печень на грани.
Но я больше не могу быть его спасателем. Не могу жертвовать своей семьёй.
Может, звучит жестоко, но иногда думаю: может, будет лучше, если он умрёт… Быстро. Без мучений. Без позора. Чтобы дети запомнили деда хотя бы по фотографиям трезвым.
Это не ненависть. Это усталость. Это боль накопленная за 25 лет.