Станция Кирилловское тонула в предрассветной тьме, в той густой, непроглядной черноте, что бывает только в глухих местах под Петербургом. Не станция, а забытый богом тупик. Локомотива здесь не было, жизнь теплилась раз в сутки, когда ночной сборный поезд, пыхтя тепловозом, ненадолго нарушал мертвенную тишину. Главной головной болью были платформы. Их выгружали военные и бросали, укатывая в часть на свежевыгруженной же технике. А закрывать откидные борта, чтобы платформы могли идти в путь, было некому. Железнодорожники засыпали жалобами, бумаги ходили по кругу, пока гневный окрик коменданта не обрушился на меня, тогда еще молодого лейтенанта.
«На электричке — и обеспечить выгрузку. Немедленно!»
Я ехал из Выборга в электричке, чувствуя себя не офицером, а курьером, посланным утихомирить чужую сварливую родню.
Кирилловское встретило меня ледяным ветром и одним тусклым фонарем у здания вокзала. Начальник станции, Алексей Иванович, мужчина с лицом, изрезанным морщинами и усталостью, вышел на перрон без всякого приветствия.
«Ваши там уже гуляют», — буркнул он, кивнув в темноту, где угадывались силуэты платформ.
Я прошел вдоль состава. Эшелон стоял, готовый к подаче. Большая часть платформ была без бортов — хорошо. Но пять штук с опущенными, как распахнутые крылья, бортами, портили всю картину. Найти людей после выгрузки, чтобы их закрыть, в ночной глуши было нереально.
Начальник эшелона, капитан с умными, усталыми глазами, выслушал меня без энтузиазма. Мы нашли клубок толстой проволоки. Идея была проста: борта не закрываем, а привязываем проволокой к платформе, чтобы они не болтались. Подадим эшелон на платформу аккуратно, борта лягут на ее бетонный край, а потом, когда танки съедут, их можно будет легко закрыть. Капитан покрутил у виска, но солдаты уже хватались за проволоку. Работали молча, зло, проклиная всех и вся.
«Договорились, — сказал я Алексею Ивановичу, стараясь звучать уверенно. — Подаем».
Он лишь фыркнул и махнул рукой главному кондуктору. С грохотом сцепились вагоны, и эшелон, ведомый маневровым тепловозом, начал медленно, сантиметр за сантиметром, заводить полносоставный эшелон на 400-метровую боковую платформу.
Мы с Алексеем Ивановичем шли вдоль состава, при свете его старого фонаря. Лязг металла, скрежет, напряженное шипение тормозов. Первый привязанный борт, как и было задумано, мягко уперся в бетон и лег на него, скользнув по нему с глухим скрежетом. Я внутренне выдохнул.
«Вот видите, Алексей Иваныч, все…»
Слова застряли у меня в горле. Второй борт не лег. Он наехал на торец платформы, дрогнул — и его просто срезало. Чисто, будто гигантским ножом. Проволока лопнула с звуком, похожим на выстрел. Борт с грохотом рухнул на землю между путями. Третий, четвертый, пятый… Повторили его судьбу. Один за другим. Аккуратненько, ровненько, они лежали у темного торца платформы, как спичечные коробки, сброшенные со стола.
Тишина наступила оглушительная. Только ветер выл в проводах. Я чувствовал на себе тяжелый, полный немого, всепонимающего укора взгляд Алексея Ивановича. Он не кричал. Он даже не ругался. Он просто смотрел на эту аккуратную линию металлических трупов, на свою испорченную платформу, потом на меня, и в его взгляде была вся вековая ненависть строевых служб к тыловикам, всех практиков к теоретикам, всех местных — к приезжим умникам.
«Как по маслу, — тихо произнес он. — Будьте здоровы, товарищ лейтенант. Выгружайтесь».
Но выгружаться-то было уже некому. Задача, если вдуматься, была выполнена. Эшелон подан, борта… лежат на земле. Они больше не мешают. Танки с ревом съехали по мосткам, вонзили фары в ночь и ушли в сторону части, оставив после себя запах солярки и гулкую пустоту.
Я стоял над срезанными бортами, чувствуя себя полным идиотом. Алексей Иванович, отвернувшись, что-то говорил по рации, вызывая кого-то убирать это безобразие. Времена были спокойные, СССР еще был могуч и не знал, что через несколько лет его не станет. Поэтому сильно не возмущались. Не докладывали «наверх». Просто принимали как данность: приехал мальчишка-лейтенант, накосячил, создал работу. Бывает.
Я уезжал на утренней электричке. Светало. В сером предрассветном свете я видел, как к платформе уже подходили люди с автогеном, чтобы резать и вывозить испорченный металл. Задача была выполнена. Эшелон выгружен. Борта… больше не требовалось закрывать. Они были сняты с повестки дня самым радикальным образом.
Вывод: Иногда самое идеальное, логичное решение, рожденное в кабинете или в поспешных переговорах в темноте, разбивается о суровую реальность физики и бетона. И тогда формальный отчет «задача выполнена» горчит на языке, как пепел, потому что за ним остается лишь тихий, осуждающий взгляд практика и груда бессмысленно погубленного железа на промерзшей земле.
