Иван Бунин "Святой Прокопий", 1916
Бысть некая зима
Всех зим иных лютейша паче.
Бысть нестерпимый мраз и бурный ветр,
И снег спаде на землю превеликий,
И храмины засыпа, и не токмо
В путех, но и во граде померзаху
Скоты и человецы без числа,
И птицы мертвы падаху на кровли.
Бысть в оны дни:
Святый своим наготствующим телом
От той зимы безмерно пострада.
Единожды он нощию прииде
Ко храминам убогих и хоте
Согретися у них; но, ощутивше
Приход его, инии затворяху
Дверь перед ним, инии же его
Бияху и кричаще: – Прочь отсюду,
Отыде прочь, Юроде! – Он в угле
Псов обрете на снеге и соломе,
И ляже посреде их, но бегоша
Те пси его. И возвратися паки
Святый в притвор церковный и седе,
Согнуся и трясыйся и отчаяв
Спасение себе. Благословенно
Господне имя! Пси и человецы —
Единое в свирепстве и уме.
***
Судьба как откровение.
«Бысть некая зима всех зим иных лютейша паче». Фраза снимает покров случайности. Зима предстаёт не бедствием, но волей неба, явленной в образе абсолютного упрощения. Снег «спаде» — не падает, но низвергается, как скрижаль с новым, ледяным заветом. Действие её — не разрушение, но обнажение: «засыпа храмины... и во граде померзаху скоты и человецы без числа». Она последовательно стирает всё сложное (путь, дом, град), являя единую субстанцию мира — тленную плоть перед лицом безличного холода, явленную в своей первозданной наготе.
Когда все заветы рухнули.
В этот новый мир, упрощённый до скрежета, входит Человек. «Святый своим наготствующим телом» — нагота его есть не лишение, а живая мера, посох, воткнутый в утробу мира. Он приходит «ко храминам убогих» ища согреться.
Ответ мира — скрип засова. «Затворяху дверь... бияху и кричаще: – Прочь отсюду, Отыде прочь, Юроде!» Жест этот — не жестокость, но инверсия завета. Дверь, созданная чтобы отверзати, становится затвором для всех, и человеков, и тварей бессловесных.
«Он в угле псов обрете на снеге и соломе, и ляже посреде их» - жест нисхождения к последнему, природному со-бытию, братству дрожащей плоти. Но «бегоша те пси его». Здесь рушится последний союз. Отказывает даже то, что ниже разума и веры — тварное братство. Договор с тварным — расторгнут.
Притвор.
«И возвратися паки в притвор церковный». Он возвращается не к Богу, а в преддверие, в пространство между отвергшим миром и молчащим небом. «Седе, согнуся и трясыйся» — тело его сжимается, пытаясь обрести форму последней меры. «И отчаяв спасение себе». Перед хладом все едины – и внутри и снаружи.
Это «отчаяние» — не чувство. Это — горький опыт пройденного. Он проверил человеческое (двери закрылись). Проверил тварное (псы отползли). И теперь, в притворе, предстоит перед последней гранью — перед Божественным. Но чуда не происходит. Ангел не приносит плащаницу. Бог молчит. И это молчание — страшнее всех закрытых дверей.
Всё едино.
И из этой бездны, из ледяного молчания, рождается не крик, а тихий глагол: «Благословенно Господне имя! Пси и человецы — единое в свирепстве и уме».
Это не хула. Прозрение. «Свирепство» — это самый Рок, безличная, вселенская воля. «Ум» — это человеческий расчёт, который, доведённый до предела этой же волей, выдал своё решение: закрыть дверь. В горниле этого предела людское обернулось и уподобилось звериному. В одном жесте самосохранения было явлено единство естества. И святость, дошедшая до края, нашла не милость мира, а эту стихию, как Его волю и урок. Она нашла не Бога, скрывающегося за стихией, а саму стихию как последнюю правду.
Иная святость.
Откровение, явленное свыше - это не об испытании одного, но всего сущего. Всеобщий Суд, где на всех была дана одна Чаша. Скоты и человецы, птицы и псы — все «померзаху», все причащались одной меры холода. И всяк мог услышать и увидеть, не было исключений.
Но только один испил до дна — не только свою долю, но и долю затворивших дверь и бегущих псов. Его путь от порога к псам и к притвору — это путь познания общей судьбы, связанной и неразрывной со всеми и с каждым.
Его «отчаяние» — не в Боге, и не в Чаше. Это — приятие. Причастившись Чаше, испив без ропота и приняв откровение, что все едино, — Прокопий явил святость иного рода. Не святость чудотворца, а святость свидетеля, до конца разделившего судьбу мира. Святость в полном погружении в общий закон, в претворении в эту общую меру, чтобы изнутри неё произнести своё «Благословенно...».
Его формула «единое...» — не приговор, а плод, общая доля, одна на всех, отныне и вовеки. Это знание, обретённое на дне общей чаши. И благословение в конце — акт славословия. Он становится святым не потому, что был спасён, а потому, что до конца испил, не отвергся, и из глубины своего удела, вместившего всех и вся, — благословил всех, потому что постиг и уверовал. Этим он и остался в памяти, которая хранит не чудо, а последнюю правду о стойкости и о мужестве приятия грядущего.
Один из полюсов возможного.
Опыт абсолютного холода и отказа мог быть прожит и иначе. Это делает сделанный выбор (Прокопия) более жёстким и осознанным.
Бунин заявляет о жестокой правде формулы «единое в свирепстве...» и о тотальной готовности мира к падению. Ставит голый эксперимент по испытанию самой возможности связи между Землей и Небом.
Этот литературный артефакт — наиболее чистый пример работы художника в Зоне Метафизического Напряжения, где архетипы явлены в чистом "зверином" виде, лишённом всяких культурных одежд и условностей. Занимает крайнюю, максималистскую позицию в спектре возможных метафизических ответов на вызов небытия.
Бунин отвергает как бальмонтовские пути синтеза с порядком или прорывом, так и надежду Флоренского на небесного заступника. Настаивает на прозрении, добытом в абсолютном вакууме. Это делает «Святого Прокопия» артефактом высшей степени метафизической честности и онтологической беспощадности.
#культура #человек #святость #святой #закон #завет #судьба #доля #воля #поэзия #чудо #Бунин #анализ