После развода Людмила перестала откликаться, когда её звали по имени.
Не потому что не слышала. Просто не узнавала.
«Люда» — это та, что варит борщ по воскресеньям, гладит рубашки до блеска и говорит: «Да, конечно, как скажешь».
А теперь? Теперь она — «мама», «бабушка», «пенсионерка с третьего», «та, что цветы поливает».
Муж ушёл тихо. Без скандала. Просто сказал за ужином:
— Ты стала… фоном.
Она кивнула. Даже не спросила — чьим.
А на следующий день вынесла его тапочки на помойку. Вместе с альбомом свадебных фото.
Две недели она не выходила из дома. Пила чай из кружки с треснувшей ручкой, смотрела в окно и считала ворон.
Пока однажды не заметила: за окном — сирень.
Цвела впервые за пять лет. Раньше муж говорил: «Зачем она тебе? Засоряет вид».
А теперь — фиолетовые гроздья прямо у лица. Как будто природа решила: «Ну всё, хватит ждать разрешения быть красивой».
Людмила надела старое пальто, вышла — и срезала целую ветку. Прямо ножницами из кухонного ящика.
Прохожие косились. А ей было всё равно.
Дома поставила сирень в вазу — ту самую, хрустальную, что стояла в шкафу «на лучшие времена».
Потом открыла шкаф — и вытащила платье. Не чёрное, не «похоронное». А то,что купила давно и не было повода его надеть.
Примерила,сидело отлично.
На следующий день она пошла в библиотеку — ту самую, где в юности пряталась от дождя с книгами Трифонова.
Подошла к стойке, сжала ладони — будто снова семнадцатилетняя.
— У вас… есть курсы по акварели? — спросила почти шёпотом.
Библиотекарь — молодая, в очках, с пучком на макушке — улыбнулась:
— О, у нас как раз начинается кружок! Только… вы уверены? Обычно к нам молодёжь ходит.
Людмила посмотрела на свои руки — с венами, с сединой на висках, с перстнем, который не сняла даже после развода.
— Мне шестьдесят два, — сказала. — И я всю жизнь варила борщ.
— Так что да. Я уверена.
Сейчас у неё на подоконнике — не только сирень. Там горшок с лавандой, два кактуса и открытая тетрадь, где она рисует.
Не шедевры. Просто линии, которые идут туда, куда хочет она.
Иногда звонит бывший:
— Ты как?
— Живу, — отвечает она.
И в этом «живу» — не горечь. Не месть.
А тихая радость того, кто впервые за сорок лет услышал себя.