— А это что такое, позволь узнать? Синтетика? Сто процентов полиэстер? Ты в этом мужа встречаешь? Как в парнике, наверное, преешь?
Тамара Игоревна держала блузку двумя пальцами, словно дохлую крысу за хвост, и смотрела на свет сквозь ткань. В спальне пахло старой пудрой, потом и той специфической пылью, которая всегда поднимается в воздух, когда содержимое шкафов оказывается на полу.
Ксения стояла в дверях, сжимая в руке мокрое полотенце — она только что вышла из душа. Вода капала с волос на плечи, стекала по лопаткам, но холода она не чувствовала. Её трясло от другого. Посреди их спальни, на пушистом прикроватном коврике, возвышалась гора одежды. Джинсы переплелись с колготками, домашние футболки Романа валялись вперемешку с её нижним бельем. Шкаф-купе зиял пустыми полками, как выбитыми зубами, демонстрируя темное, пыльное нутро.
— Положите на место, — сказала Ксения. Голос её сел, прозвучал глухо и сухо, как треск ломающейся ветки. Она перехватила полотенце покрепче, словно это была единственная броня, защищающая её от этого вторжения.
— Положу, — кивнула Тамара Игоревна, даже не взглянув на невестку. — Обязательно положу. Но не всё. И уж точно не так, как ты это туда запихнула. Я, милочка, когда открыла дверцу, на меня этот ком прямо вывалился. Это не шкаф, это помойка. У Ромы никогда такого не было. У него носки по линеечке лежали, цвет к цвету. А здесь? Хаос.
Свекровь разжала пальцы, и блузка упала в общую кучу. Тамара Игоревна тут же нагнулась, крякнув от напряжения, и выудила из завала черные брюки. Движения у неё были быстрые, хищные, как у чайки, выхватывающей рыбу.
— Вот, посмотри. — Она ткнула пальцем с облупленным лаком в район колена. — Это что? Пятно. Застарелое, жирное пятно. Ты его застирала, но плохо. И повесила обратно к чистым вещам. Ты понимаешь, что грязь — это бактерии? Ты разводишь грибок в шкафу моего сына. Ты хочешь, чтобы у него астма началась?
— Это мои брюки, — Ксения сделала шаг вперед, оставляя мокрые следы на ламинате. — И мой шкаф. Откуда у вас ключи? Мы же меняли замок месяц назад.
— Ой, не смеши, — отмахнулась Тамара Игоревна, продолжая инспекцию. — Рома мне сам дал комплект, когда я цветы поливать приезжала, пока вы в отпуске были. Мать всегда должна иметь доступ. Мало ли что? Вдруг пожар? Вдруг вы газом отравитесь? Я приду спасать, а дверь закрыта.
Она отшвырнула брюки в сторону, в ту кучу, которую, видимо, мысленно пометила как «утиль».
— Я пришла суп занести, рассольник сварила, на говяжьей косточке, — продолжала она, деловито роясь в куче носков и сортируя их по парам. — Захожу, а тут дух стоит. Тяжелый, спертый. Думаю: дай проветрю. Открыла шкаф, чтобы куртку Ромину проверить, не пора ли в химчистку, а там этот ужас. Ну, я рукава засучила. Не могу же я позволить сыну в хлеву жить, пока его жена в душе прохлаждается.
Ксения подошла к куче и резко дернула на себя охапку вещей. Ей казалось, что вещи стали грязными от одних прикосновений свекрови.
— Уходите, — сказала она. — Прямо сейчас. Оставьте всё и уходите.
— И не подумаю, — Тамара Игоревна выпрямилась, уперев руки в бока. В её глазах, блеклых и водянистых, горел азарт ревизора, поймавшего вора за руку. — Ты мне указывать будешь? В квартире, за которую мой сын здоровье гробит? Ты здесь, девочка, хозяйка только номинальная. Вот научишься рубашки складывать, тогда и будешь рот открывать. А пока я вижу, что ты ленивая и неряшливая.
Она снова нагнулась и вытащила из кучи кружевной бюстгальтер. Ярко-красный. Ксения вспыхнула так, будто её ударили по лицу. Это было личное, интимное, то, что покупалось для особых случаев, то, что никто, кроме мужа, видеть не должен.
— Господи, какая пошлость, — скривилась Тамара Игоревна, вертя белье перед носом. — Дешевое китайское кружево. Краситель, небось, токсичный, прямо в кожу въедается. И косточка, гляди, вылезает. Ты что, зашить не можешь? Лень-матушка вперед тебя родилась. Рома такое любит? Не верю. У него вкус хороший, я воспитывала эстета. Это ты его приучила к безвкусице.
Ксения вырвала белье из рук свекрови. Ткань жалобно затрещала.
— Не трогайте мои трусы! — заорала она. Крик вырвался сам, горловой, хриплый, болезненный.
— Не ори на мать! — рявкнула в ответ Тамара Игоревна, мгновенно меняя тон с менторского на базарный. Лицо её пошло красными пятнами. — Ишь, голос прорезался! Трусы её! Да твои трусы гроша ломаного не стоят, как и ты сама! Я тут порядок навожу, спину гну, давление у меня скачет, а она стоит мокрая и визжит!
Свекровь пнула ногой стопку выглаженных рубашек Романа, которые лежали на краю кровати и чудом уцелели при первом погроме. Рубашки поехали вниз, рассыпаясь по полу, как карточный домик.
— Вот! — торжествующе ткнула она пальцем в упавшую одежду. — Воротнички! Ты их крахмалила? Нет! Они мягкие, как тряпки половые! Мужчина должен ходить в хрустящей рубашке, чтобы его уважали! А это что? Это же позор! Как он на работу в таком ходит? Над ним же коллеги смеются, пальцем показывают! «Вон, — говорят, — у Романа жена безрукая!»
Ксения швырнула охапку вещей, которую прижимала к груди, обратно в шкаф. Как попало. Комком. Просто чтобы убрать с глаз долой, чтобы спрятать этот позор.
— Я сейчас полицию вызову, — сказала она, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном.
— Вызывай! — Тамара Игоревна шагнула вперед, сокращая дистанцию. От неё пахло лекарствами и тяжелыми, сладкими духами «Красная Москва». — Давай! Пусть приедут, пусть посмотрят, в каком свинарнике вы живете! Я им покажу этот гадюшник! Протокол составят! Санитарные нормы нарушены! Я еще и в опеку напишу заранее, чтобы вам детей не давали, пока ты пыль вытирать не научишься! Ты же ребенка загубишь в такой грязи!
Она нависла над Ксенией, давя авторитетом, массой, годами безнаказанности.
— Ты думаешь, ты самая умная? Думаешь, окрутила парня и всё, можно расслабиться? — шипела она прямо в лицо невестке, брызгая слюной. — Нет, милая. Я буду ходить сюда каждый день. Я буду проверять каждый угол. Я буду пальцем по плинтусам водить. И если найду грязь — ты носом в неё ткнешься, как нашкодивший котенок. Я из тебя человека сделаю, или выживу отсюда. Поняла меня?
Ксения отступила назад, наткнулась босой пяткой на разбросанные вешалки. Пластик хрустнул под ногой.
— Вы ненормальная, — выдохнула она.
Тамара Игоревна замахнулась было полотенцем, которое подхватила с пола, словно собираясь отхлестать нерадивую служанку, но в этот момент входная дверь хлопнула. Звук был громкий, резкий, как выстрел. Тяжелые шаги прозвучали в прихожей. Звон ключей, брошенных на тумбочку.
— Рома! — крикнула свекровь, даже не оборачиваясь, продолжая сверлить взглядом невестку, пригвождая её к месту. — Иди сюда! Быстро! Полюбуйся, что твоя краля тут устроила!
Ксения прислонилась спиной к зеркальной дверце шкафа. Холод стекла обжег лопатки. Ноги дрожали так, что она едва стояла. Она смотрела на дверной проем, как приговоренный смотрит на эшафот. Сейчас войдет он. И снова начнется этот бесконечный круг ада: уговоры, просьбы потерпеть, попытки сгладить углы.
Шаги приблизились. В дверном проеме возникла фигура Романа. Он был в расстегнутой куртке, с рюкзаком на одном плече. Лицо уставшее, серое после двенадцатичасовой смены, глаза покраснели от монитора.
Он замер на пороге. Взгляд его скользнул по пустой, черной внутренности шкафа, потом по горе одежды на полу, по заплаканному лицу жены и, наконец, остановился на матери, которая стояла посреди этого хаоса, сжимая в руке его же мятую рубашку, как знамя победы в священной войне.
Рюкзак с глухим, тяжелым стуком упал с плеча Романа на пол. Звук удара, казалось, заставил вздрогнуть даже стены, но Тамара Игоревна и ухом не повела. Она восприняла появление сына не как повод остановиться, а как сигнал к началу второго акта своего спектакля. Теперь у нее был главный зритель, ради которого, собственно, и затевалась вся эта грандиозная инсценировка.
— Явился, кормилец! — воскликнула она, всплеснув руками, в одной из которых всё еще была зажата несчастная рубашка. — Ну, слава богу. Хоть один нормальный человек в этом дурдоме. Проходи, сынок, проходи. Только осторожнее, ноги не переломай, тут твоя жена баррикады из грязного белья настроила.
Роман не двигался. Он стоял, не разуваясь, и смотрел на то, во что превратилась его спальня — единственное место в мире, где он надеялся найти покой после изматывающей смены. В нос ударил резкий, кислый запах пота — мать явно работала в поте лица, раскидывая вещи, — смешанный с ее приторными духами. Этот запах, знакомый с детства, раньше ассоциировался с праздниками, а теперь вызывал тошноту.
— Рома, ты почему молчишь? — Тамара Игоревна шагнула к нему, перешагивая через кучу свитеров. Ее уличные ботинки оставили на светлом ламинате грязные, жирные следы. Она даже не подумала снять обувь, войдя в жилую зону. — Ты посмотри! Ты глаза разуй! Я два часа тут горбачусь! Я каждый носок перебрала! Ты знаешь, что у тебя половина носков без пары? А трусы? Ты видел свои трусы, Рома? Там резинки растянуты! Как ты вообще это носишь? Это же неуважение к себе!
Она сунула ему под нос рубашку, которую держала. Ткань была мятой, жалкой.
— Вот! Понюхай! — потребовала она. — Понюхай воротник!
Роман медленно, словно во сне, отвел ее руку от своего лица. Его взгляд переместился на Ксению. Жена стояла у шкафа, прижав к груди мокрое полотенце. Она не плакала. Это было хуже слез. Она смотрела в одну точку на полу, словно ее выключили. Словно она — сломанная кукла, которую бросили в угол за ненадобностью. Ее мокрые волосы прилипли к щекам, губы побелели. Она даже не пыталась защищаться, потому что поняла: любые слова сейчас будут просто топливом для костра, на котором ее сжигают.
— Мама, — тихо произнес Роман. Голос его был хриплым, чужим. — Что ты делаешь?
— Что я делаю?! — Тамара Игоревна аж задохнулась от возмущения. Она обернулась вокруг своей оси, обводя руками разгромленную комнату, как полководец поле битвы. — Я порядок навожу! Я спасаю твою семью от грязи! Если бы я не пришла, вы бы тут мхом поросли! Ты посмотри на нее! — Она ткнула пальцем в сторону Ксении. — Стоит, глаза в пол! Стыдно ей! И правильно, что стыдно! Я бы на ее месте со стыда сгорела! Муж пашет как вол, ипотеку платит, а она даже шкаф разобрать не может!
Тамара Игоревна наклонилась, крякнув, и выхватила из кучи на полу что-то черное и кружевное.
— А это?! — Она потрясла предметом в воздухе. Это была ночная сорочка Ксении, легкая, полупрозрачная. — Ты посмотри на этот разврат! Вместо того чтобы дом вести, она, небось, перед зеркалом в этом вертится! Тьфу! Срамота! Я это в мусорный пакет определила. Нечего тряпки копить.
У Романа внутри что-то щелкнуло. Тихо, незаметно, как предохранитель, перегоревший от перенапряжения. Он смотрел на мать и видел не пожилую женщину, которая заботится о сыне. Он видел чужого, враждебного человека, который ворвался в его интимное пространство. Она трогала их вещи. Она топтала их пол грязными ботинками. Она выворачивала наизнанку их жизнь, оценивая, критикуя, уничтожая.
— Положи, — сказал он.
— Что? — не поняла Тамара Игоревна.
— Положи вещь на место. Сейчас же.
— Рома, ты что, не выспался? — Мать фыркнула, но сорочку не выпустила. Наоборот, она сжала ее крепче, словно пытаясь доказать свою правоту через тактильное обладание предметом. — Я тебе глаза открываю! Ты должен мне спасибо сказать! Я, между прочим, спину сорвала, пока эти завалы разгребала! А вы... неблагодарные! Оба! Я думала, хоть ты поймешь!
Она сделала шаг к сыну, пытаясь заглянуть ему в глаза, найти там привычное одобрение или хотя бы покорность. Но глаза Романа были пустыми и темными, как выключенные мониторы.
— Ты пришла без звонка, — начал перечислять он, и каждое слово падало в комнату, как камень в глубокий колодец. — Ты открыла дверь своим ключом, хотя мы просили звонить. Ты зашла в нашу спальню в уличной обуви. Ты выкинула вещи моей жены на пол. Ты оскорбляешь ее в моем присутствии.
— Я называю вещи своими именами! — перебила его мать, чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля, и пытаясь взять верх громкостью. — Если она свинья, то она свинья! И ты, если ее защищаешь, тоже недалеко ушел! Я тебя не для того растила, чтобы ты в грязи жил! Я мать! Я лучше знаю, как надо!
Ксения вдруг всхлипнула. Это был тихий, жалкий звук, но в напряженной атмосфере комнаты он прозвучал как взрыв. Тамара Игоревна тут же среагировала.
— О! Началось! — Она картинно закатила глаза. — Слезы пошли! Сейчас будет спектакль «бедная овечка»! Рома, не ведись! Это манипуляция! Она хочет нас поссорить! Она специально это устроила, чтобы меня выставить монстром!
Роман медленно перевел взгляд на мать. Он увидел капельки пота на ее верхней губе, увидел размазанную помаду, увидел безумный блеск в глазах. Она упивалась этим скандалом. Она питалась им. Ей не нужен был порядок в шкафу. Ей нужна была власть. Ей нужно было показать, кто здесь главный, кто альфа-самка, кто решает, как будут лежать носки и какого цвета должны быть трусы.
И в этот момент Роман понял одну простую и страшную вещь: это никогда не кончится. Если он сейчас промолчит, если он сейчас начнет бормотать «мама, успокойся», если он позволит ей остаться и досортировать белье — он потеряет себя. И потеряет Ксению. Он вспомнил, как мать точно так же приходила к отцу в гараж и выкидывала его инструменты, называя их «хламом». Отец тогда молчал и пил.
Роман не хотел пить. И молчать он больше не мог.
— Где ключи? — спросил он.
— Какие ключи? — Тамара Игоревна прижала к себе сумку, висевшую у нее на локте, инстинктивным, жадным движением. — От квартиры? Зачем они тебе?
— Затем, что ты больше сюда не войдешь, — сказал Роман. Он не кричал. Он говорил тихо, но в его голосе звенела сталь, о которую можно было порезаться. — Ты перешла все границы, мама. Все возможные и невозможные. Ты уничтожила мой дом.
— Твой дом? — взвизгнула мать. — Да это я тебе первый взнос дала! Я! Забыла, кто тебе сто тысяч добавил пять лет назад?! Да если бы не я, ты бы по съемным хатам скитался! Этот дом такой же мой, как и твой! И я имею право проверять, как вы тут мое имущество содержите!
— Ты дала в долг, и я вернул все до копейки через год, — отчеканил Роман, делая шаг к ней. — Это наша квартира. Моя и Ксении. И здесь действуют наши правила. А главное правило — не унижать мою жену.
— Жену?! — Тамара Игоревна расхохоталась, и смех этот был страшным, лающим. — Да какая она жена? Подстилка она! Неряха! Ты посмотри на нее — стоит голая, бесстыжая! Нормальная жена уже бы на колени упала и прощения просила за такой бардак! А эта...
Роман увидел, как Ксения закрыла лицо руками, сползая по зеркальной двери шкафа вниз. Она больше не могла это слушать. Каждое слово матери было ударом хлыста.
Терпение лопнуло. С громким, отчетливым звоном.
— Хватит! — рявкнул Роман так, что стекла в рамах задребезжали. — Замолчи! Сейчас же
Тишина, повисшая в комнате после крика Романа, была не звенящей и не пустой. Она была плотной, тяжелой, словно воздух вдруг превратился в бетон. Слышно было только сиплое дыхание Тамары Игоревны и тихий, скулящий звук, вырывавшийся из горла Ксении, которая всё ещё сидела на полу, обхватив колени руками.
Тамара Игоревна смотрела на сына так, будто у него вдруг выросла вторая голова. Её рот приоткрылся, обнажая ряд коронок, но слова застряли в горле. Впервые за тридцать лет её мальчик, её послушный, мягкий Рома, позволил себе повысить голос. Не просто огрызнуться, а рявкнуть, как цепной пёс.
— Ты... — начала она, и голос её предательски дрогнул, но тут же налился привычным свинцом агрессии. — Ты как с матерью разговариваешь? Ты что, белены объелся? Или эта... — она кивнула на Ксению, — тебе что-то в чай подмешивает? Психотропное? Я вижу, ты не в себе! Глаза стеклянные!
Роман сделал шаг вперед. Он двигался медленно, тяжело, переступая через разбросанные рубашки, по которым только что топталась его мать. Ему было плевать на рубашки. Ему было плевать на то, что они помнутся. Сейчас он видел только одно — старую кожаную сумку, которую Тамара Игоревна прижимала к животу обеими руками, словно спасательный круг.
— Ключи, — произнес он. Это была не просьба. Это был приказ. Короткий и сухой, как щелчок затвора.
— Не дам, — Тамара Игоревна попятилась, наступив пяткой на ворох чистого постельного белья. — И не надейся. Я не позволю тебе отгородиться от матери. Я единственная, кто о тебе заботится! Ты посмотри на этот бедлам! Если я уйду и заберу ключи, вы тут грязью зарастете!
Она вскинула подбородок, пытаясь вернуть себе утраченное доминирование.
— Ты сейчас расстроен, сынок. Ты устал. Тебе нужно полежать, выпить валерьянки. А я пока закончу. Я вот эту кучу разберу...
— Мама, отдай ключи немедленно! Я больше не позволю тебе рыться в нашем белье и проверять, как чисто моя жена помыла полы! Ты перешла все границы! Вон отсюда, и чтобы ноги твоей здесь не было, пока ты не научишься уважать мою семью!
Эти слова ударили Тамару Игоревну сильнее, чем пощечина. Её лицо перекосилось, превратившись в уродливую маску злобы.
— Семью?! — взвизгнула она, брызгая слюной. — Какую семью?! Эту девку ты называешь семьей? Да она тебе никто! Сегодня одна, завтра другая! А мать у тебя одна! Ты меня выгоняешь? Меня?! Из квартиры, в которую я душу вложила?!
— Ты вложила сюда только скандалы и грязь, — жестко заявил сын.
Он подошел вплотную. Тамара Игоревна попыталась спрятать сумку за спину, но Роман был быстрее. Он не стал церемониться. Он не стал думать о том, что перед ним пожилая женщина. В эту секунду перед ним был враг, оккупант, уничтожающий его жизнь.
Он схватил её за локоть. Жестко. Пальцы впились в мягкое тело сквозь ткань кофты.
— Пусти! — заорала Тамара Игоревна, дернувшись всем телом. — Пусти, ирод! Больно! Синяки будут! Я в травмпункт пойду! Я побои сниму! Я тебя посажу!
— Снимай, — процедил Роман сквозь зубы.
Второй рукой он рванул ручку сумки. Кожа натянулась. Тамара Игоревна вцепилась в свое имущество мертвой хваткой, её ногти побелели. Началась безобразная, унизительная возня. Сын и мать боролись посреди разгромленной спальни, топча ногами кружевное белье и носки.
— Отдай! — рычал Роман, дергая сумку на себя.
— Не трожь! Это мое! Вор! Грабитель! — визжала мать, пиная сына по голеням тяжелыми уличными ботинками. Грязь с подошв летела на чистые простыни.
Роман дернул сильнее. Раздался треск — это лопнуло крепление ремня. Сумка вырвалась из рук Тамары Игоревны, и она, потеряв равновесие, пошатнулась, едва не упав в кучу одежды.
Роман не стал ждать. Он расстегнул молнию, перевернул сумку вверх дном и вытряхнул всё содержимое прямо на кровать, поверх сваленных в кучу джинсов. Посыпались старые чеки, упаковки таблеток, носовые платки, кошелек и, наконец, связка ключей с брелоком в виде маленького металлического домика. Тот самый брелок, который он подарил ей на новоселье.
— Ты что творишь?! — Тамара Игоревна кинулась к кровати, пытаясь сгрести свои вещи. — Ты рыщешь в моей сумке?! Как ты смеешь?! Это личное!
— Личное? — Роман схватил связку ключей и сжал её в кулаке так, что металл впился в кожу. — А в трусах моей жены рыться — это не личное?
Он швырнул пустую сумку в лицо матери. Кожаный мешок шлепнул её по груди и упал под ноги.
— Забирай свой хлам, — сказал он. В его глазах не было ни капли жалости. Только холодное, выжигающее всё живое отвращение. — И чтобы через минуту тебя здесь не было.
Тамара Игоревна замерла. Она тяжело дышала, хватая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Её прическа растрепалась, лицо пошло багровыми пятнами. Она смотрела на сына и понимала, что привычные рычаги управления сломаны. Крик не работает. Угрозы не работают. Жалость не работает.
Она медленно, с показным достоинством начала собирать свои рассыпанные по кровати пожитки. Руки её тряслись, она роняла мелочь, но не поднимала её.
— Ты пожалеешь, — прошипела она, запихивая кошелек в сумку. — Ох, как ты пожалеешь, Рома. Ты приползешь ко мне. Когда эта тварь тебя бросит, когда она оберет тебя до нитки и выкинет на улицу, ты приползешь ко мне под дверь. И будешь скулить, как побитая собака. Но я не открою. Слышишь? Я не открою!
Она выпрямилась, прижимая к себе сумку, теперь уже без ключей.
— Проклинаю, — выплюнула она это слово, глядя не на Романа, а на Ксению, которая всё так же сидела на полу, закрыв уши руками. — Проклинаю этот дом. Счастья вам здесь не будет. Гнилью здесь пахнет. Гнилью и предательством.
— Пошла вон, — Роман шагнул к ней, снова хватая за тот же самый локоть. На этот раз он не стал ждать. Он силой развернул мать к выходу.
— Руки убери! — взвизгнула она, пытаясь вырваться, но хватка сына была железной.
Он не слушал. Он просто тащил её. Тащил свою мать, как мешок с мусором, через спальню, через узкий коридор, мимо зеркала в прихожей, в котором на секунду отразилась эта дикая, сюрреалистичная картина: перекошенное от ярости лицо старухи и каменная, мертвая маска молодого мужчины.
Тамара Игоревна упиралась ногами, её ботинки чертили черные полосы на ламинате. Она цеплялась свободной рукой за дверные косяки, за вешалку, обрушив на пол куртки Романа.
— Соседи! — заорала она вдруг во всю глотку. — Помогите! Убивают! Сын мать избивает! Люди добрые!
Роман не дрогнул. Он знал, что соседи не выйдут. В этом доме всем было плевать друг на друга. Он дотащил её до входной двери, рывком открыл замок и распахнул тяжелую металлическую створку.
— Вон, — повторил он и вытолкнул мать на лестничную площадку.
Тамара Игоревна не удержалась на ногах и, споткнувшись о порог, вылетела в подъезд, едва не врезавшись в противоположную стену. Она устояла, но выглядела жалко и страшно: растрепанная, с перекошенной одеждой, с безумными глазами.
— Ты... ты... — задыхалась она, тыча в него скрюченным пальцем. — Ты мне больше не сын! Слышишь?! Нет у меня сына! Умер!
Роман смотрел на неё сверху вниз. В его руке всё еще были зажаты ключи.
— А у меня больше нет матери, — сказал он. — У меня есть только жена. И семья, которую ты только что потеряла.
Он начал закрывать дверь. Медленно, глядя ей прямо в глаза. Тамара Игоревна бросилась вперед, пытаясь подставить ногу, помешать, ворваться обратно, чтобы продолжить этот ад, чтобы оставить последнее слово за собой.
— Неблагодарная скотина! — визжала она, брызгая слюной на металл двери. — Я на тебя жизнь положила! Я ночей не спала!
Но Роман уже не слушал. Он с силой захлопнул дверь перед её носом. Щелкнул замок. Один оборот. Второй. Третий. Затем он накинул ночную задвижку.
В подъезде еще слышались глухие удары кулаками по металлу и истошные вопли, но здесь, внутри, звук стал приглушенным, далеким, как шум телевизора у соседей за стеной.
Роман стоял в прихожей, прислонившись лбом к холодной двери. Его грудь ходила ходуном. Сердце колотилось где-то в горле. В кулаке он сжимал ключи так сильно, что острые грани прорезали кожу до крови. Он разжал пальцы. На ладони лежала связка с домиком. Он посмотрел на неё, потом размахнулся и со всей силы швырнул ключи в стену. Звон металла о бетон прозвучал как финальный гонг.
За дверью стихло не сразу. Еще минуты три с лестничной клетки доносились шаркающие звуки, невнятное бормотание и всхлипы, похожие на кашель старого двигателя, который никак не заглохнет. Потом звякнула кнопка вызова лифта, загудели тросы в шахте, и наступила тишина. Та самая, ватная и звенящая, какая бывает в квартире после того, как в ней лопается труба или умирает человек.
Роман стоял в прихожей, глядя на вмятину в обоях, оставленную связкой ключей. Его руки мелко дрожали — адреналиновый откат накрывал волнами, вызывая тошноту и слабость в коленях. Он медленно наклонился, подобрал ключи с брелоком-домиком. Металл был холодным, чужим. Это больше не был ключ от родительского дома, это был осколок прошлой жизни, который теперь надлежало утилизировать.
Он прошел в спальню. Там не было слышно рыданий. Ксения не сидела в углу, обхватив голову руками, как героиня дешевой мелодрамы. Она действовала.
Посреди комнаты, прямо поверх раскиданных вещей, лежал развернутый рулон плотных черных мешков для строительного мусора. Ксения, с лицом белым и неподвижным, как гипсовая маска, методично сгребала в первый мешок всё, что лежало на полу.
— Ксюш, — тихо позвал Роман. Голос звучал надтреснуто, словно он сорвал связки на футбольном матче.
Ксения не обернулась. Она взяла ту самую блузку, которую недавно держала свекровь, скомкала её и с силой запихнула в черное пластиковое чрево. Следом полетели джинсы, футболки, носки.
— Зачем? — спросил он, делая шаг к ней. — Это же нормальные вещи. Можно постирать.
Ксения замерла на секунду, держа в руках кружевное белье — то самое, красное. Она посмотрела на него так, будто это была дохлая крыса.
— Нет, — сказала она ровно, без истерики. — Нельзя. Она их трогала.
— Ксюш, ну это перебор. Постираем на девяноста градусах...
— Рома, ты не понял, — она наконец подняла на него глаза. В них не было слез, только брезгливость и холодная решимость. — Она трогала всё. Каждую тряпку. Я кожей чувствую её пальцы. Я это на себя больше не надену. Меня вырвет, если я это надену. Это всё... — она обвела рукой комнату, — заражено.
Она швырнула белье в мешок и принялась за рубашки Романа. Те самые, которые «плохо накрахмалены».
— И твоё тоже, — отрезала она. — Я не хочу видеть эти рубашки. Я не хочу помнить, как она ими трясла. Мы купим новые. Или будем ходить в старье, но в чистом. В своём.
Роман смотрел, как его гардероб исчезает в черном пластике. Свитера, брюки, домашняя одежда. В другой ситуации он бы возмутился расточительству, попытался бы остановить этот приступ иррациональной брезгливости. Но сейчас он понимал: она права. Это было не про гигиену. Это было ритуальное очищение. Изгнание духа. Вещи впитали в себя унижение, крики, запах «Красной Москвы» и ненависти. Оставить их — значит каждый день, открывая шкаф, вспоминать этот вечер.
Он молча подошел к шкафу, достал с верхней полки, куда мать не дотянулась из-за роста, старые джинсы и растянутую толстовку, которые чудом избежали «сортировки».
— Я сейчас, — сказал он.
Роман вышел в коридор и направился к кладовке. Грохот ящика с инструментами в тишине квартиры прозвучал как взрыв. Он достал отвертку, молоток и новую личинку замка, которую купил полгода назад «на всякий случай», но так и не поставил — руки не доходили.
Он вернулся к входной двери. Механическая работа всегда успокаивала. Выкрутить винт. Снять накладку. Вытащить старый механизм. Цилиндр замка вышел туго, с металлическим скрежетом, словно сопротивляясь, не желая покидать насиженное место. Роман вынул его, тяжелый, масленый, и посмотрел на свет. Это был тот самый замок, к которому подходили ключи матери. Тот самый канал связи, по которому в их жизнь текла грязь.
Он швырнул старую личинку в мусорное ведро, стоявшее у входа. Звук удара металла о пластик был финальной точкой.
Новый механизм встал легко, как влитой. Щелчок. Поворот отвертки. Роман вставил новый ключ, проверил. Язычок замка плавно вышел и зашел обратно. Дверь теперь была заперта по-настоящему. Это была граница. Государственная граница, которую больше никто не пересечет без визы.
Когда он вернулся в спальню, там было пусто. В смысле — совсем пусто. Пол был чист. Шкаф зиял темной пустотой. У стены стояли четыре набитых до отказа черных мешка, похожих на туши убитых животных.
Ксения сидела на голом матрасе — постельное белье тоже ушло в утиль — и смотрела в окно. На улице уже стемнело, зажигались фонари, мир жил своей обычной жизнью, не подозревая, что в одной отдельно взятой квартире только что произошла революция и гражданская война одновременно.
Роман сел рядом. Матрас прогнулся. Он не стал её обнимать — сейчас любые прикосновения казались лишними, кожа была слишком чувствительной, как после ожога. Они просто сидели рядом, плечом к плечу, два беженца на руинах собственного быта.
— Она не простит, — сказала Ксения, не отрываясь от окна.
— Я знаю, — ответил Роман. Ему было удивительно легко говорить это. Страх, который жил в нем годами — страх обидеть маму, страх быть плохим сыном, — исчез. Он сгорел в том стыде, когда мать трясла трусами его жены. На месте страха осталась выжженная земля. Пустая, черная, но спокойная.
— Она будет звонить родственникам. Тетке в Саратов, бабушке. Она всем расскажет, что я ведьма, а ты подкаблучник, который поднял руку на мать.
— Пусть рассказывает, — Роман посмотрел на свои руки. На костяшках ссадины. — Пусть говорит что хочет. У меня больше нет сил быть хорошим для всех, Ксюш. Я устал.
— Мы теперь сироты, получается? — она горько усмехнулась.
— Получается так. Зато в своём доме.
Роман встал и подошел к мешкам.
— Я вынесу это сейчас. Не хочу ночевать с этим мусором.
— Да, — кивнула Ксения. — Вынеси. Прямо в контейнер. Не оставляй в мусоропроводе.
Он кивнул, подхватил два тяжелых мешка. Пластик зашуршал.
Роман сделал две ходки. Он выносил их жизнь — ту, прошлую, где нужно было терпеть, молчать и подстраиваться — на помойку. Когда последний мешок с глухим стуком упал на дно железного контейнера во дворе, Роман на секунду задержался. Он посмотрел на темные окна своей квартиры на пятом этаже.
Там, наверху, теперь было пусто. У них не осталось одежды на завтра. У них не осталось бабушки для будущих детей. У них, возможно, не осталось части души, которую сегодня ампутировали без наркоза.
Но когда он поднялся обратно, открыл дверь своим новым ключом и защелкнул замок изнутри, он почувствовал запах. В квартире пахло не «Красной Москвой», не потом и не страхом. Пахло пустотой и хлоркой — Ксения уже мыла полы.
Она вышла к нему из ванной, с мокрой тряпкой в руках, в его старой растянутой футболке, которая была ей велика на три размера. Волосы убраны в пучок, лицо умыто до скрипа.
— Замкнул? — спросила она.
— На два оборота, — ответил Роман.
— Хорошо, — сказала она и впервые за вечер выдохнула полностью, расслабив плечи. — Чай будешь? У нас где-то были сушки.
— Буду, — сказал Роман. — Очень буду.
Они пошли на кухню. В спальне остался только голый матрас и чистый, вымытый пол, который еще не успел высохнуть. Старая жизнь кончилась. Новая начиналась с нуля, с пустых полок и сушек к чаю, зато в этой жизни воздух был только их собственным, и никто больше не имел права его портить…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ