Она приходит каждое утро в семь сорок пять. Не раньше, не позже.
Ставит сумку у двери — потёртая кожаная, с медной застёжкой, что я видела сотню раз в лифте. Достаёт ключ… Мой ключ. Тот самый, что я когда-то спрятала под горшок с фикусом — «на всякий случай».
Теперь этот «всякий случай» наступил.
Я больше не открываю эту дверь. Но всё равно вижу — как она входит, как включает свет у окна, как осторожно касается листьев герани.
— Ну что, красавцы, — говорит хрипловато, — держитесь?
Герань расцвела. Будто знала — придёт человек, который поймёт: ей нужно именно утро, именно тёплая вода, именно тишина.
Валя (так её зовут, хоть мы с ней за пятнадцать лет соседства едва перекинулись парой слов) наливает воду из моей лейки — с голубой ручкой, с царапиной от кофемолки.
А потом замечает записку, спрятанную в земле:
«Если вдруг меня надолго не будет — позаботьтесь о них. Они не виноваты».
Она молчит. Складывает записку аккуратно и кладёт обратно — будто укрывает.
— Дура… — шепчет. — Ну как так можно — цветы-то ведь ждут…
И в этот момент мне хочется сказать ей спасибо.
Не за цветы.
А за то, что она увидела. Увидела, что за ними — чья-то жизнь. Чья-то память. Чья-то любовь к маленьким ритуалам: утренний полив, разговор с фикусом, вера в то, что кто-то заметит, если ты однажды не откроешь дверь.
Она уходит. Оставляет форточку приоткрытой — как я любила. «Пусть дышат», — говорила я.
Теперь они дышат за нас обеих.
Иногда думаю: может, мы и вправду остаёмся там, где нас ещё ждут?
Не в могиле. Не в воспоминаниях.
А вот здесь — в капле воды на лепестке, в тёплом подоконнике, в чужом взгляде, полном тихой заботы.