— Потерпи, Люда, ей жить негде. Она поживёт в детской, пока не родит.
Он сказал это так, будто речь о кошке на передержке. Будто это не человек с животом, не чужая судьба в моей прихожей, не моя жизнь, в которую сейчас спокойно внесли чемодан и поставили посреди коврика.
Я стояла в халате, с мокрыми руками — только что домывала посуду. В коридоре пахло снегом, холодной улицей и чем-то сладким, дешёвым — будто жвачкой. Так пахнут подростковые куртки и чужие тайны.
Дверь ещё не успела закрыться, а он уже сделал шаг внутрь — широкий, уверенный, привычный. И за ним вошла она.
Беременная. Молодая. Смуглая, с бледными губами. В пуховике, который был ей мал в животе, и с одним чемоданом на колёсах. Чемодан скрипел, как будто тоже не верил, что его сейчас поставят не в общагу и не у подружки, а в нашу квартиру.
— Здравствуйте… — тихо сказала она. И сразу опустила глаза.
Я машинально ответила:
— Здравствуйте.
И только потом до меня дошло, что я не знаю, кого я только что впустила домой.
— Это… — я посмотрела на мужа. — Это кто?
— Это Полина, — сказал он быстро. — Подруга Кати. Ты же помнишь. Они вместе… ну… общались.
Катя. Наша Катя. Дочь. Девятнадцать. Учёба, работа по выходным, вечные наушники, вечная спешка. Вечно: «Мам, потом». И теперь вот — «подруга Кати» стоит у нас в коридоре с животом.
— Полина? — повторила я и всмотрелась.
Я видела её впервые. Но в такие моменты мозг готов согласиться на что угодно, лишь бы не признать: тебя ставят перед фактом.
Девочка — нет, уже женщина — сжала ручку чемодана так, будто без неё она упадёт. У неё дрожали пальцы. Или это мне казалось.
— Мне… правда негде, — сказала она и проглотила конец фразы. Словно стыдно было даже говорить вслух.
— Люда, — муж сделал голос мягче. Тот самый голос, которым он умеет «успокаивать» меня, когда хочет, чтобы я не задавала вопросы. — Её выгнали. Мать. Скандал. Она… в положении. Кате она не хотела звонить, не хотела напрягать. Я случайно встретил её у магазина. И всё.
«И всё». Как будто дальше можно просто включить чайник и жить.
— У нас… — я медленно оглянулась на квартиру, будто увидела её заново. — У нас однушка не гостиница.
— У нас трёшка, Люда, — раздражённо поправил он. — Не драматизируй.
И тут меня ударило вторым. Детская.
— Подожди… — я напряглась. — В детской у нас Катина комната. Там её вещи. Её учебники. Её…
— Катя сейчас живёт в общаге, — отрезал он. — Комната стоит пустая. Там кровать, шкаф. Переживёте. Месяц-два. Она родит и…
Он замолчал на слове «и», будто сам не знал, что будет дальше. Но сказал это уверенно, как приказ.
Беременная девочка стояла молча. Смотрела куда-то в пол, будто оттуда можно вытащить спасение.
А я вдруг почувствовала странную, мерзкую деталь: муж не просто привёл её. Он уже всё решил. Уже разложил в голове, где она будет спать, где будут стоять её пакеты, как это «переживём».
И мне стало обидно не от того, что она беременная. И даже не от того, что она чужая.
А от того, что меня — хозяйку, жену, человека — никто не спросил.
— Проходи, — сказал он ей. Уже на «ты». И взял чемодан, будто она не гостья, а… родня.
Я бы могла сказать «нет» прямо там, в коридоре. Могла хлопнуть дверью, могла выставить их обоих на лестницу, могла устроить такой скандал, что соседи бы вышли с попкорном.
Но у меня перед глазами стоял живот. Круглый, живой, настоящий. И холод за дверью. И я поймала себя на страшной мысли: если я сейчас скажу «нет», я буду выглядеть чудовищем. А муж — спасителем.
А я ненавижу, когда меня делают чудовищем за мой счёт.
— Снимай куртку, — сказала я ей, потому что так воспитали: сначала — чай, потом — вопросы.
Она кивнула.
И вдруг — совсем по-детски — тихо спросила:
— Можно… в туалет?
— Конечно.
Она пошла по коридору. Муж проводил её взглядом слишком внимательно. Я заметила.
И впервые подумала: «А почему он вообще её встретил? И почему именно он привёл? И почему он говорит так, будто обязан?»
Вечером пришла Катя.
Я услышала её ключ в замке и на секунду захотела сделать вид, что меня нет. Как будто я — не хозяйка, а квартирантка в собственной жизни.
Катя вошла, сбросила кеды, кинула рюкзак на табурет, и уже открыла рот, чтобы привычно спросить: «Мам, есть что поесть?», когда увидела в коридоре чужие сапоги.
— Что это? — она нахмурилась.
Из комнаты, которую мы называли детской по привычке, вышла беременная девочка в Катиной старой футболке. Видимо, муж уже успел «позаботиться» и достать ей что-то из шкафа. Или она сама.
Катя замерла.
— Полина?.. — сказала она неуверенно.
Беременная улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз.
— Привет, Кать.
Катя перевела взгляд на меня. Потом на мужа.
— Это что вообще?
Муж сразу включил режим «я всё правильно сделал».
— Полине негде жить. Она поживёт у нас, пока не родит.
— Поживёт… у нас? — Катя засмеялась коротко, нервно. — Пап, ты с ума сошёл?
— Не начинай, — отрезал он. — Ты же не из камня. Девочке помочь надо.
Катя посмотрела на беременную и вдруг сказала тихо:
— Пап… она не моя подруга.
В квартире стало так тихо, что я услышала, как в кухне капает вода из крана.
Беременная опустила голову.
Муж побледнел, но быстро взял себя в руки.
— Что значит не твоя? Ты же говорила…
— Я говорила, что видела её пару раз, — Катя сжала ремень рюкзака. — В институте. Она из параллельной группы. Мы… мы не дружим. Я с ней даже не переписываюсь.
Я почувствовала, как внутри у меня поднимается что-то тяжёлое, липкое. То самое ощущение, когда тебя уже обманули, но ты ещё не успела понять как.
— Олег… — я посмотрела на мужа. — Ты сказал, что это Катина подруга.
— Ну не подруга, так… знакомая, — раздражённо бросил он. — Какая разница? Суть не меняется.
Суть, Олег, менялась. Очень сильно.
Катя сделала шаг к беременной.
— Ты чего сюда пришла? — спросила она резко.
Беременная подняла глаза. В них было что-то странное. Не наглость. Скорее — усталость и… уверенность, что ей можно.
— Мне правда негде, — сказала она. — Я бы не пришла, если бы могла.
— А почему папа? — Катя почти шепнула. — Почему именно он?
Беременная молчала.
Муж резко повысил голос:
— Потому что я взрослый! Потому что я человек! Потому что я не могу пройти мимо беременной девочки!
Он говорил красиво. Геройски.
И именно поэтому мне стало страшно.
Потому что герои обычно не лгут в мелочах. Они не подменяют «знакомая» на «подруга». Они не хватают чужой чемодан, как будто ждали этого давно.
Катя ушла в свою комнату — точнее, в ту, которая была её, пока её не заняли. Дверь она закрыла тихо. Это было хуже хлопка.
Беременная вернулась в детскую, как будто исчезла по команде.
А я осталась на кухне с мужем, с чайником и с ощущением, что в квартире появился какой-то новый запах. Запах чужой правды.
— Объясни, — сказала я. — Нормально. Без «не драматизируй». Откуда ты её знаешь?
Он налил себе чай и ответил слишком быстро:
— Я же сказал. Встретил. Возле магазина. Она плакала. Я спросил. Она рассказала.
— И ты решил привести её домой.
— А что, надо было оставить на улице?
— Надо было позвонить мне, — сказала я. — Надо было спросить. Надо было…
— Надо было быть человеком, — перебил он. — Вот я и был.
И снова — герой. А я — та, кто «не человек», если не согласится.
Я сжала чашку так, что пальцы побелели.
— Хорошо, — сказала я очень тихо. — А кто отец ребёнка?
Он пожал плечами.
— Не знаю. И не моё дело.
И тут я поймала себя на мысли: почему меня так цепляет именно это?
Потому что в его «не знаю» было что-то слишком гладкое.
— Она тебе сказала? — спросила я.
— Сказала, что всё сложно.
— Конечно, сложно, — повторила я. — Всё всегда сложно, когда кто-то врёт.
Он посмотрел на меня тяжело.
— Люда, давай без истерик.
Я даже усмехнулась.
— Истерики? Я пока ещё держусь.
Он ушёл спать на диван в гостиной — так он сделал вид, что «обиделся». Но я видела: не обиделся. Он просто не хотел разговаривать.
А ночью я проснулась от звука.
Тихого. Почти невидимого.
Из коридора.
Я встала и пошла босиком, стараясь не скрипнуть полом.
Дверь в детскую была приоткрыта. Я увидела мужскую спину.
Олег стоял у кровати, наклонившись. Его рука лежала на чужом плече — так, как не кладут руку на «знакомую».
— Спи, — сказал он тихо. — Всё будет нормально.
— Мне страшно, — шепнула она.
И тогда он сказал то, от чего у меня в животе будто провалилась плитка:
— Я рядом. Слышишь? Я рядом, малыш.
«Малыш».
Я отступила назад так тихо, как только могла, и закрылась в ванной. Включила воду, чтобы не слышать собственное дыхание.
Потому что если я сейчас выйду — я либо убью, либо сломаюсь.
А убивать нельзя. Даже словами.
Утро началось с того, что беременная девочка — теперь я знала, что она не просто «Полина» — сидела за нашим столом в моём халате. В моём. Мягком, сером, с поясом, который я завязывала после душа.
Она держала кружку двумя руками и улыбалась моей кухне так, будто уже обжилась.
— Доброе утро, — сказала она.
Я остановилась на пороге кухни.
— Это мой халат, — сказала я.
Она вздрогнула, быстро стянула пояс.
— Ой… простите… Олег сказал, можно…
Олег вошёл следом и сразу включил раздражение.
— Люда, ну что ты цепляешься? Халат как халат. Ей холодно.
Мне стало смешно. Не весело — смешно, как бывает, когда понимаешь: тебе сейчас будут объяснять, что ты виновата в своём же доме.
— Халат как халат, — повторила я. — А я как жена. Тоже «как жена», да?
Он бросил взгляд на беременную:
— Иди в комнату, Полина.
Она встала быстро, с опущенными глазами. Но перед тем как уйти, она посмотрела на меня. На секунду. И в этом взгляде было что-то… вызывающее. Как будто она уже знала, что здесь будет война, и она к ней готова.
Когда дверь за ней закрылась, Олег сказал:
— Ты ведёшь себя ужасно.
— Я веду себя нормально, — ответила я. — Ужасно — это когда ты ночью называешь чужую девочку «малыш».
Он побледнел.
— Ты подслушивала?
— Я проснулась в своём доме, Олег. Это не подслушивание. Это реальность.
Он сел на стул и выдохнул.
— Люда… я хотел как лучше.
— Как лучше для кого? — спросила я. — Для неё? Для себя? Для своей совести?
Он молчал.
И вот это молчание наконец стало честнее всех его «я человек».
— Она кто? — спросила я. — Только без спектакля.
Он потер лицо ладонями, как будто смывал с себя чужую кожу.
— Она… — сказал он хрипло. — Она моя.
— В смысле «твоя»? — у меня пересохло во рту.
— Моя дочь, Люда.
Я не сразу поняла смысл слов. Как будто он сказал на другом языке.
— Что… что ты несёшь?
— Двадцать лет назад… — он говорил и одновременно не смотрел на меня. — До тебя… была женщина. Там всё было… не так, как с тобой. Глупо, быстро. Я думал, ничего не будет. А потом она написала, что беременна. Я… я испугался. Я был молодым идиотом. Я исчез.
Каждое слово падало на кухонный стол тяжёлым камнем.
— И теперь… — я шепнула. — Теперь она пришла?
— Она сама меня нашла. По фамилии. По работе. По… — он осёкся. — Её мать умерла. Она осталась одна. А теперь… беременна. Её выгнали. Ей правда негде.
Я сидела и смотрела на свои руки. На обручальное кольцо. На крошки хлеба, которые Катя оставила вчера.
— Почему ты сказал, что она подруга Кати? — спросила я наконец.
Он сглотнул.
— Я струсил. Я думал… если скажу правду, ты… ты… — он замолчал. — Я не хотел разрушать.
— Ты уже разрушил, — сказала я. Очень спокойно. Это было самое страшное во мне — спокойствие. — И Катю ты тоже использовал.
Он кивнул, не поднимая глаз.
— Она не должна была так узнать… Я попросил Катю… я сказал ей: «Скажи маме, что это твоя знакомая». Катя отказалась. Она сказала, что это мерзко. Мы поссорились. А потом… я всё равно привёл Полину. Потому что… Люда, я не мог её оставить.
Я закрыла глаза.
Вот оно. Вся правда: он мог оставить меня без правды двадцать лет. Он мог оставить Катю в роли ширмы. Он мог оставить наш дом без уважения. Но не мог оставить её — потому что там его вина.
И в этот момент я поняла: меня убивает не то, что у него есть дочь. Меня убивает то, что он снова выбрал не говорить правду. Снова — сбежать. Только теперь он сбежал не из жизни той женщины, а из моей.
— Катя знает? — спросила я.
— Теперь… да.
Я вспомнила, как она вчера сказала: «Она не моя подруга». Как у неё дрогнул голос. Как она ушла в комнату и закрыла дверь тихо.
И мне стало больно уже не как жене. Как матери.
Потому что он сделал Катю соучастницей своей лжи.
Я встала. Пошла в коридор. Открыла дверь детской.
Беременная стояла у окна. В моём доме, в Катиной комнате, и смотрела на улицу так, будто выбирала — прыгнуть или жить.
— Ты слышала? — спросила я.
Она повернулась. Не плакала. Лицо было каменное.
— Да, — сказала она.
— Значит, ты знала, что он женат, — сказала я.
— Я знала, — ответила она. И вдруг добавила тихо: — Я не хотела к вам. Он сам сказал… что я могу.
Вот тут во мне поднялась злость.
— Он сказал, — повторила я. — Конечно. Он у нас тут всё говорит. И решает.
Она медленно выдохнула.
— Мне правда негде, — сказала она. — Я не пришла, чтобы отбирать у вас мужа. Он… он мне отец. Я просто… я хотела, чтобы у меня кто-то был. Хоть кто-то.
И вот здесь моя злость споткнулась о её живот. О её голос, в котором было не «я завоюю», а «я не умею иначе».
— Кто отец ребёнка? — спросила я.
Она дернулась.
— Это не важно.
— Важно, — сказала я. — В моём доме теперь всё важно.
Она опустила глаза.
— Он… женат, — прошептала она.
И у меня внутри всё стало ледяным.
То есть история повторяется. Мужчина, который «исчезнет». Беременность. Скандал. И снова — женщина с животом, которой «негде».
Только теперь эта женщина стоит в моей квартире.
— Он знает? — спросила я.
— Нет, — сказала она быстро. — И не узнает. Я не хочу… Я просто хочу родить и… всё.
Слово «всё» прозвучало так, будто она сама не верит.
Я закрыла дверь и вернулась на кухню.
Олег сидел, опустив голову.
— Она беременна от женатого, — сказала я.
Он поднял глаза. В них было что-то детское, растерянное.
— Что?..
— Она повторяет твою историю, Олег, — сказала я. — Только ты теперь… по другую сторону.
Он открыл рот, но не нашёл слов.
И тут я поняла третью страшную вещь: он привёл её не просто потому, что она дочь. Он привёл её, потому что хотел спасти себя двадцатилетней давности. Исправить то, что тогда не исправил.
Только спасать он решил за счёт нас.
Вечером Катя вышла из комнаты. Глаза красные. Но голос — ровный.
— Мам, — сказала она. — Прости.
Я обняла её, и она сразу разрыдалась мне в плечо.
— Я не знала… — прошептала она. — Он сначала сказал: «Это просто девочка из института, помоги». Потом… потом я поняла, что он врёт. Я спросила его прямо. Он сказал… что это его дочь. И умолял молчать. Мам… я не могла.
— Ты не виновата, — сказала я. — Ты единственная тут нормальная.
Катя отстранилась, вытерла лицо.
— А она… — Катя посмотрела на дверь детской. — Она на меня смотрит так, будто я ей должна. А я… я не знаю, кто она мне.
Я тоже не знала.
У нас в голове нет полочек для такого.
Олег вошёл в квартиру поздно. Поставил пакеты на стол, как будто принес мир: молоко, хлеб, апельсины. И сказал с порога:
— Давайте нормально. Без войны. Мы семья.
Я посмотрела на него.
— Семья не начинается со лжи, Олег.
Он вздохнул.
— Я боялся.
— Ты всегда боишься правды, — сказала я. — Просто называешь это “я хотел как лучше”.
Он хотел что-то сказать, но из детской вышла она. Полина. Его дочь.
Она стояла в дверях и смотрела на нас троих — на меня, на Катю, на Олега — как на чужую картинку.
— Можно я… — начала она и остановилась.
— Говори, — сказала Катя резко. — Мы уже без иллюзий.
Полина сглотнула.
— Я не хочу вас разрушать, — сказала она. — Я… правда не хотела. Я… я думала, он скажет вам сразу. Я думала, он нормальный.
Олег дёрнулся, будто его ударили.
— Я нормальный, — выдавил он.
Полина посмотрела на него с какой-то взрослой горечью.
— Нормальные не исчезают, пап.
Слово «пап» прозвучало так, что у меня сжалось горло. Не потому что жалко Олега. А потому что у нас в доме раньше не было такого слова. Не было второго ребёнка. Не было второй истории. А теперь оно есть — и оно живёт вместе с нами.
Я почувствовала, как у меня дрожат колени. Села.
— Что ты хочешь? — спросила я у Полины.
Она долго молчала. Потом сказала тихо:
— Я хочу родить. И чтобы меня не выгнали в ночь. И… чтобы меня кто-то встретил из роддома. Потому что у меня больше никого нет.
Катя отвернулась, чтобы не плакать.
Олег смотрел на Полину так, будто пытался догнать двадцать лет за два дня.
А я смотрела на них и понимала: я сейчас могу сделать два выбора.
Первый — выставить её. И тогда моя боль станет правильной, логичной, гордой. Я защищу себя. Я защищу Катю. Я скажу: «Это не моя ответственность». И это будет честно.
Второй — оставить её. И тогда моя боль станет… бесконечной. Потому что каждый день я буду видеть доказательство его лжи у себя под боком.
Я встала.
— Полина, — сказала я. — Ты можешь остаться. Пока. Но ты не будешь носить мои вещи. Ты не будешь лезть в Катину жизнь. И ты не будешь делать вид, что ты тут хозяйка. Поняла?
Она кивнула быстро.
— Спасибо.
Олег шагнул ко мне.
— Люда…
— Ты будешь спать в гостиной, — сказала я ему спокойно. — Пока я не пойму, кто ты мне теперь.
Катя резко вдохнула, будто ей стало легче от того, что кто-то наконец сказал вслух.
Олег открыл рот.
— Это… это жестоко.
— Жестоко — это двадцать лет молчать, — ответила я.
Он замолчал.
Полина тихо ушла в детскую.
Катя ушла к себе.
А я осталась на кухне. Одна.
Чайник закипел и зашипел, как злой свидетель.
И я вдруг вспомнила, как мы с Олегом выбирали эту квартиру. Как радовались третьей комнате: «Будет детская». Как Катя рисовала там на обоях солнце. Как я ругалась и всё равно смеялась.
Теперь в этой комнате снова будет детский запах. Только не Катин. Не наш. Чужой.
И вот это слово — «чужой» — стало самым непонятным.
Потому что Полина была чужая мне, но не чужая ему. И не совсем чужая Кате.
А я… я в своём доме вдруг почувствовала себя лишней. Как будто у жизни появились новые владельцы, а я осталась тем человеком, которому просто забыли сказать.
Поздно вечером я вышла в коридор. Дверь детской была закрыта. Изнутри слышалось тихое дыхание. Я представила, как Полина лежит на Катиной кровати, гладит живот и ждёт. Не любви. Просто — чтобы не выгнали.
И я поймала себя на странном вопросе, который не даёт мне покоя до сих пор:
если бы она не была беременной — смогла бы я быть такой «человечной»?
И второй, ещё страшнее:
если бы Олег сказал правду сразу — смогла бы я простить?
Я вернулась на кухню, выключила свет и села в темноте.
За стеной шуршал диван — Олег устраивался спать в гостиной. Он кашлянул, как будто хотел позвать меня. Но не позвал.
В детской что-то тихо скрипнуло — будто кровать, будто половица, будто наша жизнь, которая теперь будет скрипеть долго.
И я поняла: самое страшное — не скандал.
Самое страшное — что завтра утром мы все проснёмся в одной квартире.
И нам придётся жить с новой правдой.
А как живут с правдой, если она появилась не в разговоре, а в прихожей — с чемоданом и животом?
Вот этого я пока не знаю.