— Люд, ты только не нервничай… — сказал Андрей и так аккуратно поставил на кухонный стол пакет из «ВкусВилла», будто там лежала не курица, а чья-то судьба.
Людмила Петровна, пятьдесят восемь, женщина крепкая, из тех, что умеют закручивать банки и терпение, посмотрела на пакет и подумала: «Вот оно как… если сын говорит “не нервничай”, значит, дальше будет как в “Иронии судьбы”, только без шампанского и с коммуналкой по квитанции».
В дверном проёме стояла девочка. Ну как девочка — женщина, конечно, лет тридцать, но всё равно для Людмилы Петровны — девочка. С пуховиком по колено, с глазами честными, а в руках — коробка торта, будто она пришла мириться за всех заранее.
— Здравствуйте, Людмила Петровна. Я Вика, — сказала она и улыбнулась так, как улыбаются люди, уверенные, что улыбкой можно снять обувь в чужой квартире и сразу стать своей.
— Здравствуйте, — ответила Людмила Петровна. — Проходите. Только тапки вот… не перепутайте. У меня один — левый, другой тоже левый, но это уже семейная традиция.
Андрей кашлянул, как человек, который вот-вот сообщит, что купил собаку, а на самом деле купил жену.
— Мам… мы расписались.
Людмила Петровна кивнула. Не ахнула, не упала, не сказала «как же так». Она давно подозревала, что Андрей всё равно когда-нибудь сделает это без репетиций и без смс. Просто в голове у неё тут же сложилась бухгалтерская таблица: кто куда встанет в ванной, кто будет платить за свет и сколько котлет надо делать на троих.
— Ну, поздравляю, — сказала она. — Проходите на кухню. Чай или суп? У нас в стране романтика обычно начинается с супа.
Вика поставила торт и осторожно сняла пуховик. Пахло морозом и каким-то сладким парфюмом, который пытался перебить запах вчерашних котлет. У котлет был характер — они, как Людмила Петровна, просто так не сдавались.
— Мам, мы… — Андрей сел. — Мы хотели поговорить. Вика пока поживёт у нас.
Вот тут Людмила Петровна уже не кивнула. Тут она мысленно села, как батарейка в пульт от телевизора: вроде ещё работает, но уже через раз.
— «Пока» — это сколько? — спросила она самым спокойным голосом, которым обычно говорят «соль передай», когда внутри уже кипит чайник.
— Ну… — Андрей посмотрел на Вику. — Мы копим на первоначальный. Сейчас же аренда — это просто грабёж. Двадцать пять за студию и ещё коммуналка. А у нас ипотека… то есть будет ипотека.
Людмила Петровна подумала: «Они ещё не взяли ипотеку, а уже устали от неё. Молодцы. Прогресс».
— Поживёте, — сказала она. — Только давайте сразу: без драм, без “мы молодые, нам трудно”. Мне тоже трудно. Я просто старше и уже привыкла.
Вика кивнула так быстро, будто сдавала экзамен.
— Конечно. Я буду помогать. Я вообще хозяйственная.
Людмила Петровна посмотрела на её ногти — ровные, блестящие, с каким-то нюдовым лаком. «Хозяйственная, значит. Ну посмотрим, как эти ногти переживут картошку по триста рублей за сетку».
Она поставила чайник и достала из холодильника кастрюлю с борщом. Борщ был вчерашний, но борщ, как хорошая женщина, на второй день становится только мудрее.
— Ладно, — сказала она. — Ешьте. Жизнь покажет.
Жизнь, как выяснилось, показывала быстро.
Первую неделю Людмила Петровна держалась. Вика улыбалась, мыла кружки, говорила «спасибо» и даже один раз принесла из «Пятёрочки» батон и молоко.
Правда, молоко было «безлактозное», а батон — какой-то «зерновой», и Людмила Петровна, глядя на это, почувствовала себя персонажем из фильма про чужую планету.
— Ты хлеб-то нормальный ешь? — спросила она у Андрея.
— Мам, это полезно, — сказал Андрей. — Там клетчатка.
Людмила Петровна посмотрела на сына, на его клетчатку, и подумала: «Клетчатка… А у меня в кошельке — клетчатая пустота».
На вторую неделю начались мелочи. Те самые, из которых потом складываются семейные легенды, а иногда — разводы.
Вика оказалась человеком, который любит «пространство». Пространство она создавала на кухне, оставляя на столе всё, чем пользовалась: чашку, чайный пакетик, крошки, ложку, телефон, зарядку и какую-то резинку для волос, которая выглядела как улика.
Людмила Петровна смотрела на это и вспоминала поговорку: «Чисто не там, где убирают, а там, где не мусорят». Потом вспоминала вторую: «Но это не про мою кухню».
Она пробовала говорить мягко.
— Вика, ты чай попила — кружку в мойку хотя бы.
— Ой, да, конечно! — Вика вскакивала и убирала кружку, но через час на столе уже стояла новая, как будто кружки в этой квартире размножались без регистрации брака.
Андрей, как всякий мужчина, уверенный, что конфликт — это когда летит тарелка, ходил мимо и не замечал. Людмила Петровна думала: «Ну да, у них зрение выборочное. На скидку в “Ленте” видят с двадцати метров, а на носки на полу — нет, ослепли внезапно».
Носки, кстати, стали отдельной формой общения. Андрей снимал их в коридоре, как будто оставлял хлебные крошки, чтобы потом найти дорогу обратно. Вика иногда подбирала, иногда нет. Людмила Петровна подбирала всегда — не потому что ей нравилось, а потому что иначе кошка Маруся начинала играть носком, как трофеем, и приносила его на кухню к борщу.
Финансовая часть тоже не заставила себя ждать. Коммуналка пришла, как обычно, без лишней романтики: вода, свет, капремонт, отопление — всё как в песне, только без музыки.
Людмила Петровна положила квитанции на стол.
— Андрей, вот. Оплата до десятого. С вас треть теперь. Вика тоже пользуется водой, насколько я вижу. Особенно по утрам, когда у нас в ванной как в аэропорту: очередь и запахи.
Андрей почесал затылок.
— Мам, ну мы же копим…
— А я что, не коплю? — спросила Людмила Петровна. — Я коплю на то, чтобы дожить до пенсии без инфаркта.
Вика вмешалась осторожно:
— Мы можем покупать продукты. Я вообще заказываю доставку.
— Заказывай, — согласилась Людмила Петровна. — Только учитывайте, что я не ем авокадо. Я его не понимаю. Оно как человек без характера: вроде есть, а радости ноль.
Потом был случай с мусором. Вика выносила мусор «когда будет время». Время, судя по всему, было где-то между «никогда» и «после апокалипсиса». Пакет стоял у двери и пах. Пах так, что даже Маруся обходила его стороной, а Маруся, между прочим, видела жизнь.
Людмила Петровна молча взяла пакет и вынесла сама. Вернулась, помыла руки, посмотрела на Вику, которая сидела в телефоне и листала что-то про «дизайн маленькой кухни», и сказала:
— Вика, если ты хочешь дизайн кухни, начни с дизайна мусорного ведра. Оно у нас, знаешь ли, не бесконечное.
Вика покраснела.
— Простите, я… я не привыкла, что надо сразу.
— А я не привыкла, что можно не сразу, — ответила Людмила Петровна. — Мы все учимся.
К третьей неделе Людмила Петровна заметила, что её холодильник стал жить какой-то чужой жизнью. Там появились йогурты «без сахара», какие-то листья в пакетах, баночки с надписью «хумус» и одно яйцо, одинокое, как пенсионер в очереди.
Зато пропали её привычные вещи: кусок масла, который она берегла «на Новый год», и колбаса, купленная по акции. Колбаса, как известно, в семье — это валюта.
— Андрей, — сказала она вечером. — Колбаса где?
Андрей посмотрел так, будто она спросила, где смысл жизни.
— Не знаю… может, съели.
— “Съели”, — повторила Людмила Петровна. — Хорошо. Значит, так: кто съел — тот и покупает. А то у нас получается, как в “Служебном романе”: я вам и мама, и бухгалтер, и уборщица.
Вика засуетилась:
— Я куплю! Я завтра заеду в магазин.
Людмила Петровна не стала уточнять, что «завтра» у молодых иногда наступает через неделю.
Ещё была тема с ремонтом. Вика однажды сказала за ужином:
— А давайте переклеим обои в коридоре? Тут… ну, немножко устарело.
«Устарело», подумала Людмила Петровна. «Это не обои устарели, это я тут, видимо, устарела».
— Вика, — сказала она вслух. — Это обои времён, когда Андрей ещё в садик ходил. Они пережили три кризиса и одну мою глупость. Не надо их трогать. Они крепче нас всех.
— Но будет красиво! — Вика зажглась. — Я видела вариант: светлые, под бетон.
— Под бетон у нас и так жизнь, — вздохнула Людмила Петровна. — Ты лучше под котлеты вариант придумай.
Андрей поддержал жену:
— Мам, ну правда, можно обновить. Мы сами сделаем. Я в выходные.
Людмила Петровна знала эти «в выходные». Это как «с понедельника» худеть. Теоретически красиво, а практически — макароны.
— Сделаете — делайте, — сказала она. — Только за свой счёт. И чтобы потом не было: “мам, дай на клей, а то мы не рассчитали”.
Андрей обиделся. Вика молчала. Маруся ушла под диван — кошки всегда уходят, когда пахнет семейным разговором.
Самое обидное было даже не в мусоре и не в колбасе. Самое обидное было в ощущении, что её квартира перестала быть её.
По утрам Вика занимала ванную так, будто готовилась к красной дорожке, а не к офису. Фен гудел, как реактивный двигатель, а на раковине появлялись баночки, тюбики, ватные диски — целая косметическая цивилизация.
Людмила Петровна стояла за дверью с полотенцем и думала: «Господи, в мои годы красная дорожка была от кухни до магазина — по льду, с авоськой. И ничего, лицо как-то держалось».
Однажды она не выдержала и сказала:
— Вика, давай по времени. Мне на работу. Я не могу ждать, пока ты нарисуешь себе новое лицо.
Вика открыла дверь, смущённая:
— Простите… я быстро.
— “Быстро” — это когда чайник вскипел и выключился, — буркнула Людмила Петровна. — А у тебя тут сериал с продолжением.
Ещё была стирка. Вика стирала «по настроению», но вещи у неё были такие, что по настроению хотелось стирать каждый день. Вечером машинка гудела, ночью гудела, утром снова. Людмила Петровна однажды сказала:
— Вика, ты что, стираешь воздух?
— Нет… просто… я люблю, когда всё свежее.
— Я тоже люблю, — ответила Людмила Петровна. — Особенно свежий счёт за электричество. Он у нас теперь очень свежий, прямо хрустящий.
Андрей пытался сгладить углы. Он приносил по дороге курицу-гриль, говорил: «Мам, ну не начинай», и искренне думал, что курица — это аргумент.
Людмила Петровна смотрела на курицу и думала: «Курица, конечно, хорошая, но конфликт не жарится в духовке. Он варится долго, как холодец. И застывает так, что потом только топором».
Тем временем Вика начала говорить «у нас» про всё.
— У нас на балконе можно поставить сушилку?
— У нас на кухне мало места.
— У нас в комнате душно.
«У нас», думала Людмила Петровна. «У нас — это у кого? У меня и моей ипотеки? Ах да, у меня же нет ипотеки. У меня есть квартира, которую я выплатила ещё тогда, когда зарплата была “стабильная”, то есть смешная».
Кстати о смешном. Однажды Вика предложила:
— Людмила Петровна, а давайте вы продадите эту квартиру, и мы вместе купим побольше? Мы доплатим ипотекой. Будем жить одной семьёй, как в Европе.
Людмила Петровна чуть не подавилась компотом.
— Вика, — сказала она медленно. — В Европе, может, и живут одной семьёй. Но там, по-моему, ещё и мусор сортируют. Ты готова сортировать мусор? Сначала попробуй вынести пакет вовремя, а потом будем Европу строить.
Андрей сжал губы:
— Мам, ну Вика же из лучших побуждений.
— Из лучших побуждений у нас, сынок, дороги в ад. А в ад я пока не собираюсь. У меня тут работа и Маруся.
Вика обиделась. Она ушла в комнату и закрыла дверь. Дверь закрылась тихо, но в квартире стало громко. Так бывает: тишина иногда орёт сильнее.
Вечером Людмила Петровна сидела на кухне и резала лук на поджарку. Лук был крепкий, как судьба. Слёзы текли сами собой, и это удобно — можно было списать всё на лук.
Она думала о том, что поколения, как кастрюли, разные. У одних эмаль сколота, но держится. У других — модная, тонкая, и в ней всё быстро пригорает, если отвлечься на телефон.
«Я же не против Вики», думала она. «Я против того, что меня поставили перед фактом. Как будто я мебель. Стою в углу, не мешаю — и ладно».
А ещё она думала про деньги. Деньги — это не просто бумажки. Это право на тишину. Право купить себе лекарства, когда надо. Право не унижаться просьбами. И право сказать: «Стоп».
На следующий день она пошла в магазин. В «Магните» картошка была по 5959 за кило, но мелкая. Морковь — по 4949, лук — по 4545. Масло — по 169169 за пачку, и Людмила Петровна подумала, что скоро масло будут выдавать по паспорту, как в кино про войну.
Она набрала пакет продуктов и вернулась домой. На кухне Вика стояла в её фартуке.
— Я решила приготовить пасту, — сказала Вика. — Сейчас так модно: сливки, сыр, курица.
Людмила Петровна посмотрела на сливки и сыр, которые лежали на столе.
— Вика, это мои сливки? — спросила она спокойно.
— Да… я нашла в холодильнике. Они же были открытые.
— Они были открытые, потому что я их берегла на соус к рыбе, — сказала Людмила Петровна. — Рыба у нас, конечно, теперь как праздник, но планы были.
Вика растерялась:
— Я куплю новые.
— Купишь, — кивнула Людмила Петровна. — И рыбу купишь. И соус сделаешь. Чтобы жизнь была честная. А то у нас получается “Москва слезам не верит”, только у меня слёзы, а у вас паста.
Вика попыталась улыбнуться, но улыбка вышла тонкая.
— Я не хотела…
— Никто не хочет, — сказала Людмила Петровна. — Все просто живут как умеют. Но жить как умеешь — это хорошо, когда живёшь у себя.
Потом случился разговор про банковскую карту. У Андрея была привычка ещё со студенческих времён: если не хватает до зарплаты, он говорил «мам, выручишь?» и Людмила Петровна переводила ему две-три тысячи. Иногда пять. Иногда десять — когда он «влез в кредитку, но это последний раз».
Теперь «последний раз» стал чаще.
— Мам, — сказал Андрей однажды вечером. — Нам надо оплатить Вике стоматолога. Там 1818 тысяч. У неё зуб… ну ты понимаешь.
Людмила Петровна понимала. Она сама зубы делала по акции и без радости. Но она также понимала другое: 1818 тысяч — это половина её зарплаты. А ещё коммуналка, еда, лекарства и тот самый «фонд спокойствия», который она копила в конверте и называла «на чёрный день». Чёрный день, судя по всему, уже разулся в коридоре.
— Андрей, — сказала она. — Я не банк.
— Мам, ну это здоровье…
— Здоровье — это важно, — согласилась она. — Поэтому ты завтра идёшь и оформляешь рассрочку. Есть же варианты. Или ты думаешь, что мама — тоже вариант?
Андрей вспыхнул:
— Ты что, жадная стала?
Людмила Петровна посмотрела на сына. Вот так и бывает: вырастишь человека, кормишь его манной кашей, а потом он тебе говорит «жадная», потому что ты не хочешь оплачивать чужую жизнь.
— Не жадная, — сказала она. — Уставшая. Это разные вещи.
Вика вмешалась:
— Андрей, не надо… Я сама решу. Я возьму подработку.
Людмила Петровна удивилась. Слова «подработка» звучали как что-то взрослое. Но потом Вика добавила:
— Я могу вести ещё один проект удалённо. Просто у меня сейчас стресс.
«Стресс», подумала Людмила Петровна. «У меня стресс — когда капремонт подняли. А у неё стресс — когда зуб и паста без сливок. Ладно, у каждого свой фронт».
Но после этого разговора Андрей стал холоднее. Он начал есть молча, сидеть в телефоне и уходить в комнату, хлопая дверью чуть громче, чем нужно. Вика ходила по квартире тихо, будто стала гостем.
Людмила Петровна ощущала себя в собственной квартире как в коммуналке: все живут рядом, но каждый сам по себе, и общий только чайник.
В выходные они действительно начали ремонт в коридоре. Андрей снял старые обои, Вика принесла рулоны «под бетон». Запах клея расползся по квартире, как навязчивая идея. Людмила Петровна сидела на кухне, слушала, как они спорят, и думала: «Обои они клеят, а отношения — нет. Отношения, видимо, без клея должны держаться».
К вечеру стало ясно, что они не рассчитали. Не хватило клея, не хватило шпаклёвки, и, конечно, не хватило денег.
— Мам, — сказал Андрей, заходя на кухню с видом человека, который идёт на расстрел. — Дай две тысячи. Завтра докуплю. Мы вернём.
Людмила Петровна посмотрела на его руки в клею, на усталое лицо, на Вику за спиной, которая делала вид, что её тут нет.
И в этот момент внутри неё щёлкнуло. Не громко. Не драматично. Просто как выключатель: свет есть — света нет.
— Нет, — сказала Людмила Петровна.
Андрей застыл.
— В смысле — нет?
— В прямом, — ответила она. — Денег не дам. И ремонт — ваш. Хотели бетон — вот вам бетон. Живите.
Вика открыла рот:
— Людмила Петровна, мы правда…
— Вика, — перебила Людмила Петровна. — Я не против тебя. Я против того, что вы решили, что моя квартира — ваш стартовый капитал. И моя зарплата — ваш семейный бюджет.
Андрей побледнел.
— Мам, ты нас выгоняешь?
— Я вас возвращаю в реальность, — сказала она. — В реальности взрослые люди платят за свою жизнь сами. Даже если тяжело. Даже если аренда дорогая. Даже если хочется, чтобы кто-то подстелил соломку. Я соломка закончилась.
На следующий день Людмила Петровна сделала то, что давно собиралась, но всё откладывала, как визит к врачу.
Она взяла папку с документами и поехала в МФЦ. Сдала заявление на запрет регистрационных действий без её присутствия (так, на всякий случай — жизнь учит осторожности). Потом зашла в банк и поменяла пароль от приложения, отвязала Андрея от всех «семейных» автоплатежей, которые он когда-то «чтобы было удобно» подключил с её карты.
Удобно было всем, кроме неё.
По дороге домой она купила себе пирожок с капустой и кофе. Кофе был дорогой, невкусный, но важен был сам факт: она потратила деньги на себя. Маленький акт гражданского неповиновения.
Дома её встретила тишина. Андрей и Вика сидели в комнате. Коридор стоял голый, местами серый, местами пятнистый. «Под бетон» выглядело так, будто бетон победил.
Людмила Петровна сняла пальто, прошла на кухню и громко поставила чайник.
Через минуту вышел Андрей.
— Мам, — сказал он. — Нам надо поговорить.
— Нам давно надо, — ответила она. — Садись.
Он сел, как в детстве, когда получал замечание в дневнике.
— Мы не хотели тебя использовать, — начал Андрей. — Просто… ну, так получилось. Мы думали, что это временно.
— Всё временно, — сказала Людмила Петровна. — Особенно терпение.
Вика вышла следом, села рядом, сложила руки на коленях. Смотрела прямо, но глаза были мокрые.
— Людмила Петровна, — сказала она. — Я понимаю, что вам тяжело. Я правда думала, что мы станем… ну, семьёй.
— Семья — это не когда все живут на одной жилплощади, — ответила Людмила Петровна. — Семья — это когда уважают границы. И когда не обсуждают продажу квартиры хозяйки, пока она режет лук.
Андрей вздохнул:
— Что ты хочешь?
Людмила Петровна удивилась, как быстро взрослые люди переходят к переговорам, когда заканчиваются бесплатные обеды.
— Я хочу, чтобы вы съехали, — сказала она. — Не завтра, не сегодня. Я не зверь. Давайте так: месяц. За месяц вы находите аренду. Я помогу… советом. Но не деньгами.
Вика всхлипнула:
— Мы не потянем.
— Потянете, — сказала Людмила Петровна. — Снимете не студию, а комнату. Или на окраине. Ваша любовь от этого не умрёт, если она настоящая. А если умрёт — значит, и не любовь, а удобство.
Андрей стиснул челюсть:
— Ты ставишь ультиматум.
— Да, — спокойно ответила Людмила Петровна. — Потому что по-другому меня не слышат. Ультиматум — это не война. Это граница. Я её рисую.
Потом она добавила, уже мягче:
— И ещё. Коммуналку за этот месяц платим по-честному. Треть — ваша. Продукты — пополам, но без “я нашла в холодильнике”. Нашла — спроси.
Вика кивнула. Андрей молчал. Но в этом молчании было не детское «обиделся», а взрослое «понял, что мама — не вечная».
Месяц оказался длинным. Людмила Петровна прожила его как человек, который идёт по тонкому льду: вроде держится, но всё время прислушивается.
Вика стала стараться. Она действительно начала выносить мусор, мыть за собой посуду, покупать продукты. Однажды принесла обычный батон и сказала:
— Я подумала, вам будет приятно.
Людмила Петровна взяла батон и почувствовала, что это, возможно, самый трогательный жест за последнее время. Батон — как белый флаг.
Но напряжение всё равно оставалось. Потому что теперь все делали правильные вещи не потому, что так хочется, а потому что так надо. А «надо» — слово тяжёлое, как сумка с картошкой.
Андрей занялся поиском жилья. Он сидел по вечерам с ноутбуком, ругался на цены, показывал Вике варианты.
— Вот, смотри: однушка на Парнасе 3838 плюс коммуналка. Это вообще нормально?
— А вот комната на Ваське 2020, — говорила Вика. — Но там хозяйка живёт.
— Мам, — спросил Андрей однажды. — А ты… ты правда не можешь помочь?
Людмила Петровна посмотрела на сына и подумала, что он всё ещё надеется на чудо, как в советских фильмах: сейчас выйдет добрый персонаж и скажет «живите бесплатно».
— Андрей, — сказала она. — Я могу помочь так: дать вам коробки, чтобы вы переехали. И дать вам суп в контейнере. Это моя помощь. Деньги — нет.
Он отвернулся, и Людмила Петровна почувствовала укол. Но тут же напомнила себе: «Справедливость иногда колет. Она не подушка».
Вика однажды подошла к ней на кухне, когда Андрей был на работе.
— Людмила Петровна, — сказала она тихо. — Я вам… спасибо хотела сказать.
— За что? — удивилась Людмила Петровна.
— За то, что вы честная, — сказала Вика. — Я сначала думала, вы просто… ну… строгая. А потом поняла: вы просто не даёте нам жить, как дети.
Людмила Петровна хмыкнула:
— Я тоже иногда хочу жить как дети. Чтобы кто-то заплатил, убрал, решил. Но не получается. Поэтому я и строгая.
Вика улыбнулась, и улыбка была уже не «я хочу понравиться», а «я понимаю». Это было редкое, хорошее чувство.
Через месяц они нашли квартиру. Не мечту, конечно. Двушка на окраине, старый фонд, обои тоже не первой молодости, зато цена терпимая: 3333 тысячи плюс коммуналка. Вика сказала: «Там зато окна большие». Андрей сказал: «Зато метро рядом». Людмила Петровна сказала про себя: «Зато вы съезжаете».
В день переезда в квартире было как на вокзале. Коробки, пакеты, какие-то мешки с вещами, которые копились годами и внезапно оказались нужными именно сейчас. Вика запихивала в коробку косметику, Андрей искал зарядку, Маруся сидела на шкафу и смотрела на всё это с выражением: «Люди странные. Сначала заселяются, потом выселяются. И всё это ради чего? Ради коробок».
Людмила Петровна сварила суп. Самый обычный, с картошкой и курицей. Поставила на стол хлеб, который Вика недавно принесла. Включила чайник.
— Сядьте, — сказала она. — Поедите перед дорогой. А то будете потом на шаурме жить.
Они сели. Ели молча, но это молчание было уже другим. Не обиженным, не напряжённым. Просто взрослым.
Андрей поднял глаза:
— Мам… прости.
Людмила Петровна махнула рукой:
— Ты лучше не прощения проси, а выводы делай. И запомни: если тебе кто-то даёт жильё и суп, это не значит, что ты можешь ещё и нервы попросить.
Вика сказала:
— Людмила Петровна, мы будем вас звать в гости.
— Зовите, — кивнула Людмила Петровна. — Только предупреждайте. Я женщина простая: люблю знать заранее, где у меня будет полотенце и кто вынесет мусор.
Они засмеялись. И этот смех был, пожалуй, самым настоящим за всё время.
Когда дверь за ними закрылась, в квартире стало пусто. Но не одиноко. Пусто — как после генеральной уборки: сначала странно, а потом приятно.
Людмила Петровна прошлась по комнатам. Посмотрела на коридор с недоделанными обоями «под бетон». Взяла рулон, который остался, потрогала пальцем.
— Ну что, бетон, — сказала она вслух. — Будешь жить. Как напоминание.
Она достала из шкафа старую банку краски — белой, обычной, без дизайнерских названий. И подумала: «Весной покрашу. Не потому что модно, а потому что мне так спокойно».
Маруся спрыгнула со шкафа, потёрлась о ноги и пошла на кухню — проверять, не остались ли котлеты. У кошек философия простая: главное, чтобы миска была полная, а остальное — человеческие глупости.
Людмила Петровна налила себе чай, села у окна и посмотрела на двор. Внизу кто-то ругался из-за парковки, кто-то тащил ёлку к мусорке, кто-то шёл с пакетами из магазина. Обычная жизнь, без пафоса.
Она подумала: «Вот и восстановилась справедливость. Не в киношном смысле, где все обнимаются под музыку. А в нормальном — где каждый живёт на свои и не лезет в чужую кастрюлю без спроса».
Телефон пискнул. Сообщение от Андрея: «Мы доехали. Всё нормально».
Людмила Петровна ответила: «Нормально — это уже счастье. Не забывайте платить за коммуналку вовремя».
И добавила про себя: «А я, пожалуй, куплю себе рыбу. Со сливками. И пусть кто-нибудь попробует сказать, что я жадная».