Он вернулся через два дня.
Не позвонил. Не написал. Просто появился вечером — как будто вышел в магазин и задержался. Без драматических жестов, без неловкости. Открыл дверь своим ключом — тем самым, который она так и не забрала. Щёлкнул замок, и этот звук отозвался в ней сильнее, чем если бы он постучал.
Она стояла в коридоре. В руках — телефон, экран погас. Она не шла к двери и не отступала. Просто ждала.
— Ты не сменила замок? — спросил он, оглядываясь, словно проверяя: всё ли на месте, всё ли под контролем.
— Нет.
— Странно.
Он прошёл мимо неё, не спрашивая разрешения, не снимая куртку. На кухне включил свет. Оглядел стол, кружки, подоконник. Как хозяин, вернувшийся после короткой поездки.
— Я думал, ты в истерике на такое способна.
Он сказал это спокойно, почти с иронией. Как комплимент своей выдержке.
— Я не знала, что ты придёшь.
— Я и сам не знал.
Он сел за стол, отодвинул стул ногой.
— Но мне надо забрать вещи.
— Все?
— Пока часть.
Он посмотрел на неё пристально, будто проверяя реакцию.
— Ты что, собралась считать?
— Я просто уточнила.
— Вот, — он усмехнулся. — Ты всё время так. Из мелочей делаешь трагедию.
Она заметила, что он избегает смотреть ей в глаза дольше пары секунд. Это всегда означало одно: он готовится говорить так, будто прав априори.
— Ты сказал, что мы расстались.
— Я сказал, что нам надо подумать, — он нахмурился. — Ты опять перекручиваешь.
— Ты ночевал у неё?
Слова вырвались неожиданно даже для неё самой. Повисли в воздухе.
— Это вообще не твоё дело.
— Тогда зачем ты здесь?
— Потому что я здесь живу.
Он сказал это спокойно, уверенно.
— Пока.
— Пока что?
— Пока ты не придёшь в себя.
Она смотрела на него и вдруг ясно увидела: он вернулся не за вещами. Он вернулся проверить, сломалась ли она.
— Ты говорил, что она знала обо мне.
— Я говорил, что ты знала о ней. — Он развёл руками, как будто речь шла о недоразумении. — Разница небольшая.
— Для тебя.
— Для взрослых людей.
……………
Он встал и подошёл ближе. Не резко — наоборот, слишком спокойно. Так подходят, когда уверены, что отступать будут не они.
— Ты правда думаешь, что я хотел тебя ранить?
Он остановился на расстоянии вытянутой руки. Не касался — но пространства между ними почти не осталось. Она почувствовала его запах раньше, чем осознала это: знакомый, привычный, вызывающий автоматическое желание отступить.
— Да.
— Зря.
Он наклонился, опёрся ладонью о стол рядом с ней, отрезая путь в сторону.
— Ты просто слишком остро реагируешь.
— Она беременна.
Он на секунду замер. Ровно настолько, чтобы она заметила. Потом пожал плечами.
— И что?
Сказано было так, будто речь шла о чьей-то простуде.
— Это ещё не повод рушить жизнь.
— Чью?
— Мою.
Он выпрямился и посмотрел сверху вниз.
— Я не просил тебя устраивать сцену.
— Ты снова обманываешь.
— Ты провоцируешь.
Он наклонился ближе. Теперь слишком близко. Она почувствовала, как напряглись плечи, как тело само готовится защищаться.
— Если бы ты не копала, — сказал он тихо, почти ласково, — ничего бы не произошло.
— Если бы ты не изменял…
— Не произноси это слово.
Он сказал это резко. Не крикнул — наоборот, понизил голос.
— Оно слишком громкое для того, что было.
— Для тебя.
— Для всех, кто не драматизирует.
Он отступил на шаг, словно демонстрируя великодушие.
— Я пришёл мирно.
— Мирно — это как?
— Как сейчас.
Он сел, закинул ногу на ногу. Поза уверенная, расслабленная. Человек, который считает разговор выигранным.
— Я поживу здесь, ты успокоишься, мы решим, что делать дальше.
— Нет.
Он усмехнулся.
— Не торопись.
Поднялся снова, подошёл. Теперь — сбоку.
— Ты всегда говоришь «нет», а потом соглашаешься.
— Сегодня — нет.
— Завтра — да, — он наклонился к её уху. — Ты не умеешь быть одна.
Эта фраза была сказана не громко, но точно. Как диагноз.
— Я уже одна.
— Пока. — Он выпрямился. — И не делай вид, что тебе легче.
Она почувствовала, как внутри поднимается что-то плотное, тяжёлое. Не истерика — злость, наконец лишённая оправданий.
Она молча подошла к двери спальни и распахнула её.
— Твои вещи здесь.
Он замер. Потом рассмеялся.
— Ты что, серьёзно?
— Абсолютно.
Он шагнул к ней. На секунду показалось, что он сейчас схватит её за руку. Но он лишь наклонился ближе.
— Ты потом пожалеешь.
— Возможно.
— Ты сломаешься. — Он смотрел внимательно, выискивая трещину. — И позвонишь.
— Возможно.
Он взял сумку резко, будто сердился не на неё — на то, что она всё ещё стоит. У двери остановился.
— Ты же понимаешь, что я не монстр?
Она посмотрела на него долго. Молча. Потом ответила:
— Именно это ты всегда и говоришь.
Он вышел.
Дверь закрылась не громко. Почти аккуратно.
……………
Через час раздался звонок.
Она не открыла.
Звонок повторился. Длинный, требовательный.
Потом сообщение:
«Ты ведёшь себя как ребёнок. Нам нужно нормально поговорить».
Она выключила телефон.
……………
Ночь была длинной и негромкой. Без слёз, без криков — от этого становилось только хуже.
Она сидела на кухне с выключенным светом, прижав ладони к кружке с давно остывшим чаем. Квартира вдруг стала слишком большой. Каждый звук — щелчок холодильника, скрип труб — казался чужим, как будто она оказалась не у себя, а в помещении, где когда-то жила.
В голове снова и снова прокручивался его голос. Не слова — интонации. Уверенность. Та самая спокойная жёсткость, от которой раньше она начинала сомневаться в себе.
Ты слишком остро реагируешь.
Ты не умеешь быть одна.
Ты потом позвонишь.
Она поймала себя на том, что ждёт. Не звонка — шага за дверью. Щелчка ключа. Возвращения, которое отменит всё произошедшее и одновременно докажет: она не справилась.
Телефон лежал экраном вниз, но казалось, что он смотрит на неё.
Около двух ночи она встала и проверила замок. Потом ещё раз. Медленно, будто делала это не из страха, а чтобы убедиться в реальности происходящего. Ключ был в скважине с внутренней стороны. Это успокаивало и унижало одновременно.
Она легла, не раздеваясь. Свет не выключила. Сон не приходил.
В четыре утра пришло ещё одно сообщение.
«Ты правда считаешь, что победила?»
Она прочитала и не удалила. Просто положила телефон обратно. Сердце колотилось так, будто она только что бежала. Тело реагировало быстрее головы — хотелось ответить, объяснить, поставить точку.
Она села на кровати и прошептала вслух, тихо, как пробуют новое слово:
— Нет.
……………
Утром она проснулась от ощущения пустоты. Не облегчения — именно пустоты, как после высокой температуры. Голова тяжёлая, движения замедленные.
На зеркале в ванной остались следы от его ладоней — не буквально, конечно. Но она вдруг вспомнила, как часто он опирался на раковину, когда говорил с ней, как закрывал пространство, даже не прикасаясь. Это воспоминание вызвало резкий приступ тошноты.
Она умылась холодной водой. Посмотрела на себя внимательно. Лицо было чужим — слишком спокойным.
……………
На работе она почти не говорила. Ира несколько раз начинала что-то спрашивать, но замолкала, наткнувшись на её взгляд.
В обед пришло ещё одно сообщение:
«Я не хотел, чтобы всё так вышло. Ты меня вынудила».
Она усмехнулась. Это было знакомо. Слишком знакомо. Как будто внутри неё сработал механизм, который раньше всегда включался поздно, а сейчас — вовремя.
Она не ответила.
……………
Он написал на третий день тишины.
Не ночью — днём. В то время, когда она обычно была на работе, когда отвечать «неудобно», когда проще отложить, чем игнорировать. Это тоже было не случайно.
«Нам всё равно придётся поговорить».
Без точки. Без просьбы. Без «пожалуйста». Формулировка не оставляла выбора — не приглашала, а фиксировала факт, как диагноз.
Она прочитала и не ответила. Сначала — потому что не знала, что сказать. Потом — потому что поняла: любой ответ будет шагом назад.
Но тело отреагировало раньше сознания. Плечи напряглись, будто он стоял за спиной. Пальцы похолодели. В животе появилось то знакомое тянущее ощущение, с которого всегда начинались «разговоры».
Он никогда не писал: «я хочу поговорить».
Он писал: «нам нужно».
Как будто решение уже принято, а её участие — формальность.
Через час пришло следующее сообщение:
«Я заеду вечером».
Она почувствовала злость. Не резкую, не взрывную — вязкую, медленную. Такую, от которой трудно дышать. Он не спрашивал. Он уведомлял. Как раньше. Как всегда.
……………
Придя домой она прошлась по квартире. Проверила замок. Потом ещё раз. Руки дрожали, и это злило ещё больше — дрожь казалась предательством.
Она набрала ответ. Стерла. Набрала снова.
«Нет».
Отправила, не перечитывая.
Телефон молчал почти десять минут. Это было подозрительно. Он не любил, когда ему отказывали. Он не терпел пауз — особенно таких, в которых терял контроль.
Ответ пришёл длиннее предыдущих.
«Ты ведёшь себя неадекватно. Я не собираюсь ругаться. Я хочу всё уладить. Но если ты продолжаешь играть в жертву — это твой выбор».
Она читала медленно. По словам. По интонациям.
Неадекватно.
Играть.
Жертва.
……………
Вечером она не включала свет. Сидела на диване, поджав ноги, и прислушивалась к каждому шуму с лестницы.
Когда в подъезде хлопнула дверь, сердце подпрыгнуло — глупо, по-детски. Она поймала себя на том, что ждёт не его, а подтверждения: придёт или нет.
Он не пришёл.
Зато пришло ещё одно сообщение — поздно, почти в полночь.
«Я не узнаю тебя. Раньше ты была другой».
……………
Она легла спать, но сон был поверхностным. Снилось, что она снова стоит в коридоре, а он закрывает дверь изнутри и говорит: «Ты всё неправильно поняла». Она просыпалась несколько раз, проверяла телефон — и каждый раз чувствовала облегчение от того, что он молчит.
Утром она увидела пропущенный звонок. Один. Сделанный в 7:42 — слишком рано, чтобы быть случайным, слишком поздно, чтобы быть заботливым.
Под звонком — короткое сообщение.
«Я поговорил с твоей мамой».