— Ты с ума сошел? Витя, ты в своем уме?! — Лена стояла в дверях, сжимая в руке мокрую тряпку так, словно это было горло ее бывшего мужа. Вода капала на ламинат, но ей было плевать. — Какая, к черту, «счастливая семья»? Мы развелись два года назад! У меня, между прочим, свидание сегодня вечером. С нормальным мужчиной, а не с…
— Ленка, умоляю, не начинай! — Виктор, запыхавшийся, с красным лицом и съехавшим набок галстуком, буквально ввалился в прихожую, отодвигая её плечом. Он тащил огромный чемодан, который выглядел так, будто пережил бомбежку. — Это вопрос жизни и смерти. Точнее, вопрос трёхкомнатной квартиры и дачи. Или ты хочешь отказаться от дачи? Тебе не нравится там отдыхать? Тётка Зинаида уже в такси. Она звонила с вокзала десять минут назад. У нас есть… — он взглянул на часы, стекло которых было треснуто, — …примерно сорок пять минут, чтобы превратить эту берлогу одинокой волчицы обратно в наше «семейное гнездышко».
— Берлогу?! — Лена задохнулась от возмущения. — Это моя квартира! Которую я, кстати, вылизывала после того, как ты ушел к своей этой… фитнес-фее! Как её там? Изольда?
— Оксана! И мы расстались полгода назад, ты же знаешь, — отмахнулся Виктор, уже скидывая ботинки и начиная лихорадочно расстегивать пальто. — Лен, послушай. Тётка Зина — староверка в душе. Если она узнает, что мы разбежались, всё наследство уйдет в фонд защиты уссурийских тигров. Или, что еще хуже, её племяннику Аркаше. Ты хочешь, чтобы Аркаша, этот слизень, получил дачу и сталинскую высотку?
Лена замерла. Аркаша. Тот самый, который занял у них пять тысяч долларов десять лет назад и исчез в тумане.
— Аркаше? — переспросила она, и в её голосе появилась сталь.
— Именно. Ленуся, спасай. Поделим пятьдесят на пятьдесят. А дача за нами останется. Честное пионерское. Только давай сыграем этот спектакль. Один вечер. Ради справедливости!
Лена смотрела на него. На его поседевшие виски, на знакомую складку между бровей, на этот дурацкий галстук с оленями, который она сама подарила ему пять лет назад на Новый год. Господи, он его всё еще носит. В груди кольнуло — острой, знакомой болью предательства, но тут же накрыло волной прагматизма. Аркаша — действительно слизень.
— Пятьдесят на пятьдесят? — уточнила она, сузив глаза.
— Шестьдесят на сорок в твою пользу! — выкрикнул Виктор, уже таща из коридора в гостиную свою старую куртку, чтобы бросить её на кресло для создания эффекта присутствия.
— По рукам, — выдохнула Лена. — Но если ты облажаешься, Витя, я тебя сама придушу. Быстро, тащи свои бритвенные принадлежности в ванную, а я достану свадебный альбом. И убери с лица это выражение побитой собаки! Ты — счастливый муж!
***
Два года тишины. Именно столько прошло с того дня, как Виктор собрал вещи и ушёл в новую жизнь, которая обещала быть яркой, молодой и свободной от обязательств. Лена тогда не плакала. Точнее, не плакала при нём. Она, учитель литературы с двадцатипятилетним стажем, знала, что у любой трагедии есть финал. Она выла в подушку ночами, когда никто не видел, а днём держала спину так прямо, словно проглотила указку.
Они прожили вместе двадцать семь лет. Вырастили сына, пережили дефолты, ремонты и смерть родителей. Казалось, их брак — это монолит, который не сдвинуть. Но кризис среднего возраста ударил по Виктору так же банально, как грипп в ноябре. Ему захотелось легкости. Ему захотелось, чтобы на него смотрели с восхищением, а не с пониманием того, что у него гастрит и он храпит по ночам. Оксана, тонкая и звонкая, дала ему эту иллюзию.
А Лена осталась. С пустым шкафом, где раньше висели его рубашки, и с ощущением, что у неё ампутировали половину души. Но она выжила. Сделала ремонт, перекрасив спальню из привычного бежевого в дерзкий лавандовый. Записалась на танго. Научилась жить для себя. И вот, когда рана затянулась тонкой, но прочной коркой, прошлое ввалилось в её дверь с чемоданом и требованием любви по расписанию.
Виктор же за эти два года понял одну простую, но жестокую истину: молодость упоительна, но утомительна. Оксана требовала драйва, ночных клубов и спонтанных поездок в отпуск, а Виктору хотелось борща, тишины и чтобы кто-то знал, где лежат его таблетки от давления. Но признаться в этом было выше его сил.
***
— Где твоя зубная щетка? — шипела Лена, метаясь по ванной. — Почему ты принес новую, в упаковке?
— Потому что старую я выкинул! — огрызнулся Виктор, пытаясь повесить в прихожей своё пальто так, чтобы оно перекрывало её новое, элегантное манто, купленное явно не на учительскую зарплату. — Лен, это выглядит подозрительно! У нас в ванной слишком стерильно. Где мои разбросанные носки? Где хаос?
— В этом доме нет хаоса уже два года, и это прекрасно! — отрезала она, швыряя на полку в ванной его пену для бритья. — Так, фото. Свадебное фото! Оно было в коробке на антресолях.
Виктор полез на стул. Спина предательски хрустнула.
— Ох, чёрт…
— Старость не радость, Казанова? — съязвила Лена, подавая ему руку, чтобы он не рухнул. На секунду их ладони соприкоснулись. Его рука была теплой и шершавой. Такой знакомой. Лена одернула ладонь, словно обожглась. — Быстрее, Витя!
Они успели поставить рамку с улыбающимися молодоженами на комод ровно за минуту до звонка в дверь.
***
На пороге стояла Зинаида Петровна. В свои семьдесят пять она выглядела как британская королева, решившая инспектировать колонии. Прямая спина, нитка жемчуга (настоящего, Лена знала наверняка), и взгляд рентгена, просвечивающий насквозь.
— Ну, здравствуйте, голубки, — её голос звучал как скрип тяжелой дубовой двери. — Не ждали старуху так рано? А я решила сюрприз сделать. Навестить племянничка.
— Тётя Зина! Какое счастье! — Виктор расплылся в улыбке, которую Лена знала наизусть — это была его «улыбка для налоговой». Он бросился обнимать тетушку, но та выставила вперед трость.
— Без телячьих нежностей, Витенька. От тебя пахнет… — она принюхалась. — Страхом и дешевым коньяком.
— Это одеколон, тётя! — поперхнулся Виктор. — Подарок Леночки.
— Да? Странный выбор, — она перевела взгляд на Лену. — А ты, Елена, похудела. Осунулась. Муж плохо кормит? Или нервы мотает?
— Что вы, Зинаида Петровна! — Лена натянула на лицо маску абсолютного счастья. — Витя меня на руках носит. Просто работа, конец четверти, отчеты… Проходите, прошу вас! У меня пирог в духовке. Шарлотка. По вашему рецепту.
Это была ложь. Пирог был из заморозки, переложенный в домашнюю форму и присыпанный корицей для маскировки. Но запах стоял умопомрачительный.
Они сели за стол. Напряжение висело в воздухе так плотно, что его можно было резать ножом вместо пирога. Виктор суетился, наливая чай, и у него дрожали руки.
— А где же Ванечка? — спросила тётка, откусывая микроскопический кусочек пирога.
— Ванька? В институте, на практике, — быстро ответил Виктор.
— Странно, — протянула Зинаида. — Я звонила ему вчера, он сказал, что заедет к вам сегодня , колеса хотел завезти.
Лена и Виктор переглянулись. В глазах Виктора читался животный ужас. Сын не знал про их аферу. Он вообще старался не общаться с отцом после развода, приняв сторону матери целиком и полностью.
— Он… мог перепутать дни, — пролепетала Лена.
И в этот момент в замке повернулся ключ.
У Лены похолодело внутри. У сына были ключи.
Дверь открылась, и на пороге возник Ваня — высокий, красивый, с той самой зимней резиной в руках (точнее, с одним колесом, которое он вкатил в коридор).
— Мам, я колеса хотел тебе на балкон скинуть! О, папа? — Ваня застыл. Его лицо вытянулось. — Ты что здесь делаешь? Вы же…
— Сынок! — Виктор подскочил как ошпаренный, перекрывая собой обзор на тётку Зину. — Как хорошо, что ты пришел! Мы тут с мамой… обсуждаем ремонт! Да!
Но было поздно. Зинаида Петровна медленно поднялась из-за стола и вышла в коридор.
— Здравствуй, внучек, — сказала она ледяным тоном. — Что значит «вы же»? Договаривай.
Ваня переводил взгляд с бледной матери на потеющего отца. Он был умным мальчиком. Он знал про тетю Зину и её принципы. Но он также ненавидел ложь.
— Здравствуй, бабушка Зина, — он медленно поставил колесо. — Я хотел сказать… Вы же собирались на дачу сегодня? Пап, ты же говорил, что подвезешь маму?
Лена выдохнула так громко, что это было слышно в соседней комнате. Ваня подыграл. Он спас их. Но взгляд, который он бросил на отца, был полон презрения.
***
Обед продолжался. Теперь уже вчетвером. Ваня сидел молча, ковыряя вилкой пирог. Зинаида Петровна наблюдала за всеми, как коршун.
— Что-то у вас, дорогие мои, глаза не горят, — вдруг сказала она, откладывая салфетку. — Двадцать семь лет вместе — это срок, понимаю. Но где тепло? Где искра? Витя, когда ты в последний раз дарил жене цветы без повода?
— Вчера! — соврал Виктор.
— Неправда, — тихо сказала Лена. Она вдруг почувствовала дикую усталость. Ей надоело. Надоело врать, надоело бояться, надоело изображать счастье рядом с человеком, который разбил ей сердце. — Он не дарил мне цветы уже три года. Даже на Восьмое марта.
В комнате повисла тишина. Виктор замер. Зинаида Петровна прищурилась.
— Вот как? — она постучала пальцами по столу. — А говорят, в счастливых семьях мелочи важны. Может, у вас и не семья вовсе? Может, вы мне голову морочите ради наследства? Я ведь не дура, Витенька. Я вижу, как ты на неё смотришь. Как на мебель. А ты, Лена… В твоих глазах столько обиды, что можно океан наполнить.
— Тётя Зина, вы не понимаете… — начал Виктор.
— Молчи! — рявкнула она. — Я хочу услышать Лену. Скажи мне честно, деточка. Вы счастливы? Или этот балаган — только ради моих денег?
Лена подняла глаза. Она посмотрела на Виктора. Тот смотрел на неё с мольбой. «Не губи», — читлось в его взгляде. Потом она посмотрела на сына. Ваня сжал кулаки, готовый защищать мать.
И тут Лена вспомнила. Вспомнила, как двадцать лет назад, когда у Вани была температура сорок, Виктор не спал три ночи подряд, нося сына на руках, чтобы она могла поспать. Вспомнила, как он делал ремонт в этой квартире, каждый гвоздь забивая сам. Вспомнила, как они смеялись до коликов, когда клеили эти дурацкие обои в цветочек в гостиной.
Да, он предал её. Да, он идиот. Но он был её идиотом полжизни.
— Зинаида Петровна, — голос Лены дрогнул, но затем окреп. — Мы не идеальны. Мы ругаемся. Витя разбрасывает носки и забывает даты. Я пилю его за это. Иногда мне хочется его убить. Честно. Но… — она сделала глубокий вдох. — Мы прошли через такое, что вам и не снилось. Мы теряли, находили, падали и вставали. И если вы спрашиваете, счастлива ли я… Я счастлива, что у нас есть этот опыт. Что у нас есть сын. А цветы… Цветы завянут. А то, что мы построили — это фундамент. Даже если он дал трещину, дом всё ещё стоит.
Она не сказала «мы любим друг друга». Она не сказала «мы вместе». Она сказала правду, завуалированную под мудрость.
Виктор смотрел на неё, открыв рот. В его глазах что-то изменилось. Пропал страх. Появилось… уважение? Стыд? Осознание того, кого он потерял?
Вдруг Виктор резко встал.
— Нет, тётя Зина. Лена врёт.
Лена замерла. Что он делает?!
— Я не дарил ей цветы не потому, что мы «старая пара», — Виктор говорил твердо, глядя прямо в глаза тетке. — А потому что я был дураком. Полным, законченным кретином. Я обидел её. Сильно. Я не достоин этой женщины. Она — святая. Она тянула эту семью, когда я… когда я был занят собой. Отдайте всё ей. Или Аркаше. Мне плевать. Но врать я больше не буду. Мы разведены, тётя Зина. Уже два года.
Ваня уронил вилку. Звон металла о фарфор прозвучал как выстрел.
Лена закрыла лицо руками. Всё кончено.
***
Минута тянулась как час. Слышно было, как тикают часы в коридоре.
Вдруг раздался странный звук. Скрипучий, сухой. Смех. Зинаида Петровна смеялась.
— Ну наконец-то! — она хлопнула ладонью по столу так, что чашки подпрыгнули. — Господи, я думала, вы так и будете мне лапшу на уши вешать до самого вечера!
— Вы… знали? — прошептал Виктор, оседая на стул.
— Витенька, у меня есть интернет, — фыркнула старуха. — И соцсети. Я подписана на твою бывшую пассию в Инстаграме. Видела я ваши фото с отдыха. И статус Лены «в активном поиске» на Одноклассниках я тоже видела.
— Тогда… зачем? — Лена опустила руки, глядя на тетку с недоумением.
— Зачем я приехала? — Зинаида Петровна стала серьёзной. — Чтобы посмотреть, остались ли вы людьми. Развестись — дело нехитрое. Сейчас все разводятся. А вот сохранить лицо, сохранить уважение к прошлому, встать на защиту друг друга, когда припечет… Это, знаете ли, редкость. Я хотела проверить, не превратились ли вы в крыс, грызущих друг друга за копейку.
Она достала из сумочки конверт и бросила его на стол.
— Здесь документы на квартиру на Патриарших. Она переходит Ване. Он парень серьезный, я вижу. Не пропьет.
Ваня поперхнулся чаем.
— А дача… — она хитро прищурилась. — Документы на дачу я пока оставлю себе. Но ключи остаются у вас. Лена может и дальше там отдыхать. Может, поедете, яблоки соберете? Там антоновка пропадает. Вдвоём сподручнее. А то поодиночке вы какие-то… недоделанные.
***
Зинаида Петровна уехала через полчаса, оставив после себя запах дорогих духов и ощущение грозы, которая прошла стороной, но омыла всё вокруг.
Виктор стоял в прихожей, держа в руках своё пальто. Он выглядел уставшим, постаревшим, но каким-то… своим. Впервые за долгое время без маски успешного мачо.
— Ну… я пойду? — тихо спросил он. — Прости, Лен. За всё. И за этот цирк тоже.
Лена прислонилась к косяку. Она смотрела на него и не чувствовала привычной злости. Только тихую грусть и странное тепло.
— Вить, — окликнула она его, когда он уже взялся за ручку двери.
Он обернулся.
— На даче крыша течет, — сказала она. — И антоновка сама себя не соберет. В следующие выходные Ваня занят. Если хочешь… можешь поехать. Я сделаю бутерброды.
Глаза Виктора загорелись — робкой, осторожной надеждой.
— Я починю крышу, Лен. Обещаю.
— Иди уже, — она слабо улыбнулась. — И галстук сними. Он ужасен.
Дверь закрылась. Лена осталась одна в тихой квартире. Она подошла к зеркалу, поправила прическу. Из зазеркалья на неё смотрела красивая, сильная женщина, которая только что выиграла битву. За своё прошлое. И, возможно, за своё будущее.
Она взяла телефон и набрала сообщение тому, «нормальному» мужчине, с которым было свидание: «Прости, сегодня не смогу. Семейные дела».
Потом пошла на кухню и отрезала себе огромный кусок покупного пирога. Сегодня можно. Сегодня она заслужила.