Предчувствие висело в воздухе с самого утра.
Солнце взошло не золотым, а каким-то грязно-медовым, сквозь лёгкую, невесть откуда взявшуюся дымку. Верблюды вели себя беспокойно, переступая с ноги на ногу и издавая глухие, тревожные булькающие звуки. Даже Ягода, обычно равнодушная к таким вещам, не отходила от шатра, тычась мордой мне в спину. Салим, выйдя из своего жилища, долго нюхал воздух, словно пробуя его на вкус, а потом посмотрел на запад, где небо уже начало терять свою чистую синеву, окрашиваясь в блеклый охристый цвет.
«Хамсин идёт, - сказал он без эмоций, просто констатируя факт. - Не сильный, но наглый. Как воришка, который пытается прокрасться тихо. Сегодня никто никуда не идёт. Будем сидеть и слушать, как он скребётся в наши двери».
Песчаная буря в пустыне - это не всегда апокалиптическая стена, сметающая всё на своём пути. Чаще это настырный, утомительный гость. Она подкрадывается постепенно. Сначала ветер меняет свой запах - в нём появляется сухой, горьковатый привкус растёртого в пыль камня. Потом небо меркнет, будто его затянули старым, пожелтевшим шелком. А потом начинается монотонный, неумолчный шелест - миллиарды песчинок, несущихся куда-то по своему неотложному неотменимому делу, скребущихся о ткань шатров, о кожу, о зубы. Мир сужается до размеров шатра, где ты сидишь, закутавшись, при свете коптилки, и слушаешь этот бесконечный шорох, от которого через пару часов начинает зудеть в мозгу.
Буря пришла ровно к полудню. Мы сидели с Фатимой, пытаясь заняться шитьём, но пальцы не слушались - все нервы были натянуты, как струны, улавливая каждый новый визг ветра. Салим дремал сидя, что было его способом сохранять энергию. И вдруг сквозь однообразный гул бури прорезался другой звук. Глухой, тяжёлый, прерывистый. Не похожий ни на вой шакала, ни на крик осла. Словно что-то большое и живое боролось с ветром и проигрывало.
Салим открыл глаза. Его взгляд стал острым, охотничьим. Он прислушался. Звук повторился, и теперь уже ближе. Это было не животное. Это был человек. Вернее, нечто, издававшее звуки, похожие на человеческий стон, но искажённые, пропущенные сквозь мясорубку ветра и песка.
Не сговариваясь, мы все встали. Салим накинул на лицо платок, оставив лишь щель для глаз, и жестом велел мне и Фатиме оставаться. Но мы уже шли за ним, кутаясь в свои абайи. Высунуться из шатра было все равно что сунуть голову в работающую бетономешалку, наполненную наждачной бумагой. Песок бил в лицо, слепил глаза, набивался в рот и нос. Мир растворился в рыжем, колышущемся мареве.
И мы увидели Его.
Он появился из рёва бури, как призрак, материализуясь из самой её сердцевины. Высокий, сгорбленный, завёрнутый в тряпье странного, не бедуинского покроя - что-то вроде разорванного плаща, некогда, возможно, тёмного цвета. Он шёл, вернее, ковылял, почти падая от каждого порыва ветра, и тянул за собой на верёвке… нет, не верблюда. Какой-то странный, низкий деревянный ящик на колёсиках, похожий на огромный скрипичный футляр или на тележку уличного торговца. Ящик был заколочен и обмотан верёвками.
Человек упал на колени в двадцати метрах от нашего шатра, потеряв последние силы. Салим, не раздумывая, бросился вперёд. Вместе с подоспевшим Мусой они втащили незнакомца и его странный груз в самый большой, общий шатёр. Буря, будто исполнив свою миссию по доставке, начала понемногу стихать.
Когда с незнакомца сняли его пропитанные песком лохмотья, предстало удивительное зрелище. Это был мужчина лет шестидесяти, с седыми, коротко остриженными волосами и лицом, обветренным не только пустыней, но, казалось, и морскими штормами. Его руки были испещрены шрамами и татуировками - якоря, звёзды, какие-то буквы. Но самое странное - его глаза. Они были не карими, как у всех здесь, а светло-серыми, почти прозрачными, как дымка над морем на рассвете. И в них горела не столько благодарность, сколько неукротимая, лихорадочная решимость.
Он откашлялся, выпил воды, которую подала Фатима, и первое, что он сделал, бросился к своему ящику, с тревогой ощупывая его бока. Убедившись, что всё цело, он выдохнул и произнёс на ломаном, но понятном арабском:
«Благодарю. Я… заблудился. Буря. Меня зовут Элиас».
Салим изучал его молча, его взгляд скользил по лицу, рукам, необычной одежде, ящику.
«Ты не отсюда, - констатировал Салим. - И твоя дорога - не наша дорога. Что везешь в ящике, что важнее собственной жизни? Оружие? Золото?»
Элиас хрипло рассмеялся.
«Золото? Нет. Что-то дороже. Память».
И тогда, под меркнущий вой отступающего хамсина, он рассказал свою историю.
Он был коллекционером. Но не монет или картин. Он собирал звуки. Звуки исчезающего мира. Скрип мачт старых парусников, которые скоро отправят на слом. Гул полуразрушенного моста, который планируют снести. Песни стариков в удалённых горных деревнях, которым некому передать свои напевы. Его ящик был не ящиком, а передвижной студией звукозаписи, закованной в дерево для защиты от непогоды. Он шёл через пустыню, чтобы записать её «тишину» - но не ту, что есть везде, а особую, синайскую тишину, в которую вплетены шорох особых песков, свист ветра в конкретных каньонах и отдалённые колокольчики последних монастырей.
«Звук - это душа места, - говорил Элиас, и его серые глаза горели. - Когда место умирает или меняется до неузнаваемости, остаётся только его голос. Я храню эти голоса. Чтобы они не стали призраками без голоса».
Для бедуинов, чья жизнь построена на созерцании и слушании мира, эта идея оказалась не безумием, а высшей формой уважения к нему. Салим долго смотрел на ящик, потом на Элиаса.
«Ты записываешь душу, - медленно сказал он. - Это опасное дело. Души не любят, когда их ловят в ловушку».
«Я не ловушку строю, - возразил Элиас. - Я строю… мавзолей для эха. Чтобы кто-то через сто лет мог услышать, как дышала эта пустыня сегодня».
Ночью, когда буря полностью утихла, Элиас, с разрешения Салима, открыл свой ящик. Это был крошечный, безупречно организованный мир: катушки с плёнкой (он не признавал цифру, говорил, что она «слишком холодная»), хрупкие микрофоны, завёрнутые в шёлк, тщательно смазанные механизмы. Он включил один из аппаратов и дал нам послушать через наушники. И мы услышали… не просто ветер. Мы услышали, как песок пересыпается с дюны на дюну - каждый скрип, каждый щелчок был различим, складываясь в сложную, минеральную симфонию. Мы услышали, как далеко-далеко кричит одинокая птица, и это эхо разбивается о скалы, превращаясь в десяток призрачных отголосков. Это была не запись. Это было воскрешение момента.
Элиас пробыл с нами три дня, пока крепли его силы. Он записал звук нашего стойбища: стук ступки, в которой Фатима толкла кофе, смех детей, храп верблюдов на рассвете, тихую песню, которую напевала старая Умм Ахмед. Он записал даже протестующее блеяние Ягоды, когда та обнаружила странный микрофон у своей миски. Перед уходом он подарил Салиму катушку с записью.
«Здесь душа вашего дома на три дня, - сказал он. - Храните её. Когда-нибудь ваши правнуки, слушая это, смогут вернуться сюда, даже если от этого места останется только имя на карте».
Элиас ушёл на рассвете, таща за собой свой странный ящик, теперь уже по спокойной, вымытой бурей пустыне. Мы смотрели ему вслед, пока он не превратился в точку, а потом и вовсе не растворился в мерцании марева.
С тех пор прошло время. Но иногда, в особенно тихие вечера, Салим достаёт ту самую катушку (для которой он специально раздобыл старый магнитофон в городе) и ставит её. И по нашему шатру разливается прошлое: те самые голоса, тот самый смех, тот самый храп верблюда. И мы сидим и слушаем призраков нашего собственного счастья, пойманных в ловушку магнитофонной ленты человеком, который пришёл с песчаной бурей. Чтобы напомнить нам, что всё течёт, всё меняется. И только эхо - если его кто-то успеет поймать - остаётся.
Как самый странный и самый драгоценный гость.
Понравился рассказ? Поставь лайк и подпишись на канал, чтобы не пропустить дальнейшие приключения!