Глава 15. Эпилог
Пять месяцев спустя
Апрель выдался тёплым. Снег сошёл ещё в марте, и теперь город расцвёл: на деревьях появились почки, появилась первая зелень, люди ходили в лёгких куртках.
Марина шла по Тверской, щурясь от солнца. В руках — бумажный стаканчик с капучино, на плече — сумка с тетрадями. Обычный день, обычная дорога с работы.
Пять месяцев. Целая жизнь.
Суд закончился неделю назад. Марина присутствовала на каждом заседании — сидела в зале, смотрела, слушала. Алису привозили под конвоем, в наручниках. Она похудела, осунулась, волосы отросли и потускнели. Но глаза остались прежними. Холодными, оценивающими.
Приговор: двадцать два года строгого режима. За убийство Игоря — доказано, эксперты нашли следы дигоксина в остатках кофе из термоса, который Алиса принесла ему на работу в тот день. За Соколова в Питере — ещё десять лет, дела объединили.
Когда судья зачитал приговор, Алиса не дрогнула. Только посмотрела на Марину — долго, пристально. И едва заметно кивнула.
Что это значило? Прощание? Признание? Или просто «я тебя запомню»?
Марина не знала. И, наверное, не хотела знать.
Квартиру она продала. Не смогла там жить — слишком много воспоминаний. Игорь повсюду: в скрипе половиц, в пятне на потолке, которое он всё собирался закрасить, в запахе его одеколона, въевшемся в обои.
Купила однушку на Соколе — маленькую, светлую, на последнем этаже. Из окна виден парк. По утрам туда прилетают синицы, садятся на карниз и стучат клювами в стекло.
Мебель — новая. Шторы — новые. Всё — новое.
Новая жизнь.
Работа помогала. Дети — особенно. Девятый «Б» встретил её так, будто она вернулась с войны: цветы, открытки, даже торт испекли (кривой, подгоревший, но вкусный). Антон Петров, тот самый, что писал сообщение, подошёл после урока и серьёзно сказал:
— Марина Сергеевна, мы рады, что вы вернулись. Без вас было скучно.
Тогда она чуть не расплакалась. Сдержалась — всё-таки учительница.
Светка по-прежнему рядом. Созваниваются каждый день, видятся раз в неделю — кофе, болтовня, иногда вино.
— Ну что, нового мужика завела? — регулярно спрашивала Светка.
— Нет.
— Почему?
— Не готова.
— Марин, сколько можно? Почти год прошёл.
— Пять месяцев.
— Ну, почти год. Хватит уже в монашки играть.
Марина отмахивалась. Не в монашки — просто… не хотелось. Пока.
Хотя был один. Сосед по новой квартире — Дима, этажом ниже. Лет сорок, разведен, есть дочь-подросток. Познакомились в лифте — он помог донести пакеты из магазина. Потом пересекались во дворе, здоровались, болтали о погоде.
Однажды он пригласил её на кофе. Марина отказалась — мягко, без объяснений. Дима не обиделся, просто кивнул: «Понял. Если передумаете — я рядом».
Может быть, когда-нибудь. Но не сейчас.
С Верой виделись пару раз. Один раз — на суде, сидели рядом. Второй раз — в кафе, том самом, где познакомились.
Вера изменилась. Похудела, коротко подстриглась. Оформила развод, продала дом, переехала с детьми в квартиру поменьше.
— Как ты? — спросила Марина.
— Нормально. Привыкаю.
— К чему?
— К тому, что всё было ложью. Пятнадцать лет брака — и всё это время он… — Она не договорила и махнула рукой. — Ладно. Проехали.
— А дети?
— С детьми всё в порядке. Младший спрашивал про папу — я сказала, что он уехал далеко. Когда подрастёт — расскажу правду.
— Тяжело.
— Да. Но я справлюсь.
Они помолчали. Потом Вера сказала:
— Знаешь, я ей даже благодарна. Алисе.
— За что?!
— За то, что открыла мне глаза. Я ведь жила в иллюзии. Думала, что у меня счастливая семья, любящий муж. А на самом деле…
— На самом деле он тебя любил. По-своему.
— Может быть. Но этого мало.
Марина кивнула. Да. Этого мало.
Вечером, после суда, Марина долго сидела у окна. Смотрела на город, на огни, на людей внизу.
Думала об Алисе.
Двадцать два года. Она выйдет — если выйдет — старухой. Вся жизнь за решёткой.
Жалела ли она её? Марина честно спросила себя об этом — и не нашла ответа. Было что-то… не жалость, нет. Скорее — горечь. Горечь от того, что всё могло быть иначе.
Две сестры. Одна кровь. Одно лицо.
И такие разные судьбы.
Если бы Алису не отдали в тот детский дом… Если бы приёмные родители были нормальными… Если бы хоть кто-то, хоть раз…
Но «если бы» не считается. Есть то, что есть.
Марина встала, задёрнула штору. Хватит.
Прошлое — в прошлом. Алиса сделала свой выбор. Сама.
А у Марины — своя жизнь. Которую она едва не потеряла — но не потеряла.
Это главное.
В мае случилось странное.
Марина получила письмо. Обычное, бумажное, в конверте со штампом исправительной колонии.
От Алисы.
Долго не решалась открыть. Письмо лежало на столе три дня — белый прямоугольник, как бомба замедленного действия.
Наконец — открыла.
Почерк мелкий, аккуратный. Незнакомый — они никогда не переписывались от руки.
«Марина.
Не знаю, прочитаешь ты это или выбросишь. Наверное, выбросишь. На твоём месте я бы выбросила.
Но всё равно пишу.
Я много думала. Здесь есть время думать — больше нечем заняться. Думала о тебе, о себе, о том, что случилось.
Ты спрашивала — почему. Я тогда ответила: деньги. Это правда, но не вся.
Правда в том, что я тебя ненавидела. С того момента, как узнала о тебе, — ненавидела. Ты была всем, чем я хотела быть. У тебя было всё, чего не было у меня. И я решила: если не могу получить это сама, то заберу у тебя.
Глупо. Знаю. Но тогда это казалось логичным.
Игорь… Я не собиралась его убивать. Правда. Он должен был жить — пока. Но он узнал про Гришина и устроил сцену. Сказал, что всё тебе расскажет. Я не могла этого допустить.
Дигоксин был под рукой. Я добавила его в кофе. Думала, что ему станет плохо, и я его напугаю, заставлю молчать. Я не думала, что он умрёт.
Это не оправдание. Просто объяснение.
Я не прошу прощения. Я его не заслуживаю. Но я хочу, чтобы ты знала: если бы можно было вернуться назад, я бы поступила по-другому. Не потому, что попалась. А потому, что… потому что ты была права. Мы с тобой одной крови. И я это уничтожила.
Живи хорошо, сестра. Ты этого заслуживаешь.
Алиса».
Марина долго сидела с письмом в руках.
Потом сложила его и убрала в ящик стола.
Не выбросила.
Июнь. Последний звонок в школе. Девятиклассники — её девятиклассники — стояли на линейке, нарядные, взволнованные. Банты, ленты, цветы.
Марина смотрела на них и улыбалась.
Год назад она думала, что жизнь кончена. Что впереди — тюрьма, позор, одиночество.
А сейчас — стоит на солнцепеке, слушает школьный вальс, и на душе… спокойно.
Не счастье — до счастья ещё далеко. Но спокойно. Уверенность в том, что всё будет хорошо.
После линейки ко мне подошёл Антон Петров. За год он вытянулся, возмужал.
— Марина Сергеевна, можно вас на минутку?
— Конечно.
Он замялся. Покраснел.
— Я это… Хотел сказать. Спасибо вам. За всё.
— За что, Антон?
— Ну… За то, что вы есть. Вы классная. Правда.
И убежал — к одноклассникам, к шуму, к смеху.
Марина смотрела ему вслед.
«Ты классная».
Может, и правда — классная.
Вечером позвонила Светка.
— Ну что, отметим конец года?
— Давай.
— Вино? Или что-нибудь покрепче?
— Вино. И торт.
— Какой?
— Любой. Только не «Наполеон».
Светка хмыкнула.
— «Наполеон» — это тот, который любил Игорь?
— Да.
— Понятно. Тогда — «Прага». Шоколадный.
— Идеально.
— Буду через час.
Отбой.
Марина положила телефон. Подошла к окну.
Лето. Долгий день, тёплый вечер. Во дворе дети играют в мяч, старушки сидят на лавочке, кто-то выгуливает собаку.
Обычная жизнь.
Её жизнь.
Марина улыбнулась.
В дверь позвонили. Рано — Светка обещала через час.
Открыла.
На пороге стоял Дима. Сосед. В руках — букет жёлтых тюльпанов.
— Привет, — сказал он. — Я тут подумал… Может, всё-таки кофе? Или чай. Или просто поговорим?
Марина смотрела на него. На тюльпаны. На его смущённую улыбку.
— Знаешь что, Дима? — сказала она. — Заходи. Через час ко мне придёт подруга с тортом. Посидим втроём.
Он просиял.
— Правда?
— Правда.
Посторонилась, пропуская его в квартиру.
За окном садилось солнце. Начиналось лето. Начиналась новая жизнь.
Какой она будет — Марина не знала.
Но впервые за долгое время — хотела узнать.
Конец
Поддержать автора можно здесь...
Присоединяйтесь к нашему телеграм-каналу: там главы появляются раньше и чаще. Подписывайтесь..