Звонок пришёл в шесть утра. Андрей как раз вытирал руки о тряпку после замены масла. Телефон вибрировал на капоте — старый «Самсунг» с треснувшей крышкой, но звонок — чёткий, будто колокол.
— Андрюш… — голос с той стороны задрожал, как мокрая струна. — У мамы инсульт. Я… не справлюсь одна.
Он молчал. Смотрел, как с капота капает чёрная капля — медленно, как слеза. Тридцать два километра до деревни Подлесное. Автобусы туда отменили ещё в прошлом году. А у неё — «Лада» с пробегом под миллион. Двигатель троит, печка дует ледяным.
— Где? — спросил он.
— У нас. В Подлесном. Уже вторые сутки из больницы… выписали. Сказали — дома лучше. А я… Андрей, я боюсь.
Он не сказал «да». Не сказал «приеду». Просто положил тряпку на аккумулятор, достал из кабины «Газели» ключи — и поехал. Сначала в контору — объяснил начальнику, что вынужден взять выходной. Тот посмотрел на него, потом махнул рукой:
— Бери. Семья — не товар на складе.
***
Дорога в Подлесное — это не асфальт, а пыль, ямы и редкие сосны, которые смотрят сверху, как старые сторожа. Андрей ехал молча. Радио не включал. Только ветер хлопал по боковому зеркалу и где-то сзади скрипела незакреплённая доска.
Дом стоял у дороги — белый, с чёрной крышей и резными наличниками. Когда-то он сам их красил. Сын тогда бегал вокруг с кисточкой, мазал всё подряд — забор, курицу, даже кота. Мама смеялась: «Ванька, ты художник, а не маляр!»
Щемнуло в груди. Он выключил мотор.
Дверь открыла Лена. Постарела. Волосы — не каштановые, как раньше, а с проседью у висков. Глаза — уставшие, но уже не злые.
— Проходи, — сказала тихо. — Спасибо, что приехал… Я не знала, к кому ещё.
Внутри пахло лекарствами и тёплым хлебом. В углу, на старом диване, лежала тёща. Глаза открыты, но будто смотрят сквозь стены. Увидела Андрея — шевельнула губами:
— Ваня… ты пришёл?
Он кивнул. Подошёл, сел на табурет. Взял её руку — сухую, в венах, как корни. Она сжала слабо, но крепко.
— Привёз, — прошептала. — Я ждала.
Лена налила чай. Поставила кружку перед ним, села напротив. Некоторое время молчали. За окном ворона каркнула — резко, как будто что-то напомнила.
— Помнишь, как Ванька бегал с кисточкой? — вдруг спросила она, глядя в пол.
Андрей кивнул. Не поднимал глаз.
— Я тогда… отпустила его к озеру. Сказала: «Только у берега». А сама… задремала на скамейке.
Голос оборвался. Она сжала кружку обеими руками, будто боялась, что она выскользнет.
Он встал. Подошёл к плите, посмотрел на чайник. Потом — тихо, не оборачиваясь:
— Я тоже думал, что мог что-то изменить.
Она заплакала. Он не обнял. Просто положил ладонь ей на плечо — тяжёлую, как щит. Она плакала. Он стоял.
***
За два дня он сделал всё, что надо: починил подтекающий кран, заменил сгнившую ступеньку на крыльце, натаскал дров. Мать Лены — постепенно приходила в себя. Иногда узнавала его. Иногда — нет. Но всегда, когда он входил, шевелила пальцами, будто звала.
Утром третьего дня Андрей собрался уезжать. Лена молча завернула пирог в клетчатое полотенце — с маком, как в детстве пекла его мама.
— Спасибо, — сказала она, глядя в землю.
— Не за что, — ответил он.
Сел в кабину. Завёл двигатель. Пыль под колёсами взметнулась столбом. В зеркале заднего вида — дом и Лена на крыльце. За занавеской — лишь тень на диване у окна. Он включил радио.
Из динамика полилась **«Белая берёза» в исполнении Михаила Круга** — та самая, что он слушал в ночную смену после похорон Вани. Он не выключил.
***
**P.S.** Иногда мужчина молчит не потому, что ему нечего сказать. А потому, что его слова — в делах. В дровах, которые он натаскал. В ступеньке, которую починил. В руке, которую не убрал с плеча, когда плакала бывшая жена.
Иногда — этого хватает. Хватает на всю жизнь.