Честно скажу: когда в кабинете звучит фраза «кошка ворует деньги», у меня внутри не включается даже профессиональное любопытство. Включается другое — чувство, что сейчас на невинное животное повесят все дырки семейного бюджета, ипотеку, микрокредиты и чёрную пятницу в одном флаконе.
В тот день на стул напротив меня опустилась женщина лет пятидесяти с аккуратной стрижкой и той самой сумкой, которая кладётся на колени как щит. Она держала переноску двумя руками, как чемодан с уликами.
— Вы Пётр? — уточнила она.
— Пока да, — кивнул я. — А вы у нас кто и с кем?
Переноска коротко «мяу» — как будто подсказывала: «С ней — беда, со мной всё нормально».
— Я Марина, — вздохнула женщина. — А это… это наша Мася. Раньше нормальная была кошка. А теперь… я уже не знаю. Я к вам не просто так. Вы же не только лечите, вы ещё и в поведении разбираетесь?
Вот так, между прочим, из обычного ветеринара делают семейного психотерапевта. Я кивнул.
— Попробуем, — сказал я. — Что Мася натворила?
Марина понизила голос, как будто говорила не про кошку, а про крупное хищение.
— Она ворует деньги, Пётр. Со стола. Причём только бумажные. Монеты не трогает. Я сначала думала: ветер дунул, упали. А потом стала замечать: купюры исчезают. Под диван заглядывала — ничего. В шкафу — ничего. А пару раз я сама видела: она лапой стягивает и тащит. Я уже боюсь дома наличку оставлять.
Я представил себе кошку, которая по ночам пересчитывает купюры лапой и перекладывает из пакетика в пакетик, и невольно улыбнулся.
— Значит, у вас дома кошачий бухгалтер, — сказал я. — Или налоговая.
Марина усмехнулась через силу.
— Мне не до шуток, — отрезала она. — У меня сын студент, муж вечно в командировках, денег и так впритык. А тут ещё кошка воровкой стала. Сына я проверяла — не берёт. Муж… ладно, это отдельная тема. Но я же своими глазами видела, как она сдвигает купюры.
Из переноски донёсся обиженный возглас. Мася явно была не согласна с квалификацией преступления.
— Давайте познакомимся с подозреваемой, — предложил я.
Марина открыла переноску, и оттуда вышла полосатая, плотная, но не толстая кошка с большими янтарными глазами. Не бандитка, скорее бухгалтер в декрете. Осмотрелась, аккуратно спрыгнула на стол, принюхалась к моему халату — есть ли шанс поживиться кусочком колбасы, как у их домашнего врача, — разочарованно фыркнула и селась по-турецки.
— Вот она, — сказала Марина. — С виду приличная.
Я начал привычный осмотр: зубы, глаза, живот. Здоровая кошка. Чуть нервная — не любит переноску, но без признаков психических расстройств, которые подтолкнули бы её к ограблению отделения Сбербанка.
— Сколько ей?
— Семь лет. Домашняя, на улицу не ходит. Раньше была паинькой. А последние месяцы просто беда. Я уже не знаю, что делать. Муж смеётся, говорит: «Надо ей счёт открыть, сама себя обеспечит». А мне не смешно. Это же деньги. Я работаю, каждый рубль считаю.
Она произнесла «рубль» с такой болью, что мне стало ясно: дело тут не только в кошке. Но кошка по традиции — крайняя.
— Где обычно лежат деньги, которые исчезают? — спросил я.
— На кухонном столе, — не задумываясь ответила Марина. — Я прихожу с работы, кладу кошелёк, иногда достаю деньги на завтра — оплатить коммуналку, сыну на проезд. Бывает, положу рядом с блокнотом, отвлекусь. А потом раз — и нет.
— И два раза вы видели, как Мася тянет купюру?
— Больше. Она сначала сдвигает к краю, потом лапой — хвать. И уносит.
— Куда уносит?
— Да кто ж её знает! — вспыхнула Марина. — Под диваном я находила однажды помятую сотню. Остальное — пропало. Я уже дома устроила обыск, честное слово.
Мася тем временем, будто демонстрируя свою невиновность, начала методично вылизывать лапу.
Я люблю людей, но иногда мне кажется, что кошки всё-таки честнее. Они хотя бы не придумывают сложных оправданий своим поступкам. Сцарапала штору — значит, было весело. Укусила — значит, достали. Без двойного дна.
А вот с деньгами у людей всё всегда с двойным дном. Поэтому, когда мне рассказывают про «кошку-воровку», у меня автоматически включается режим: «что у вас там с финансами и доверительными отношениями».
— Кто ещё живёт дома, кроме вас и мужа? — спросил я.
— Сын, Дима, двадцать лет. Учится, подрабатывает, — Марина чуть напряглась. — И свекровь иногда приезжает, но редко. Она в области живёт.
Я кивнул. Сын, свекровь, муж, кошка и деньги на столе. Для половины моей аудитории это уже завязка, где можно писать триллер на четыре серии.
— Дима точно не берёт? — уточнил я максимально мягко.
— Дима… — Марина замялась. — Дима хороший мальчик. Он у меня честный. И вообще, я бы заметила.
Я ничего не сказал, просто кивнул. Сколько раз я уже слышал про «хорошего мальчика», который оказывается любителем ставок, онлайн-игр или просто стесняющимся просить у мамы лишнюю сотню на свидание…
— Ладно, — сказал я. — Смотрите. Кошка физически может столкнуть купюру со стола, да. Может потащить её, потому что шуршит и запах ваших рук интересен. Но кошка не знает номинала. Она не выбирает «только крупные», не планирует, сколько оставит «на потом». Она просто играет. Ваша проблема не в том, что Мася — гений финансовых махинаций. Ваша проблема в том, что деньги лежат на открытом месте и исчезают, а виновата у вас только она.
Марина обиженно поджала губы.
— Но я же видела, как она тащит! — упрямо повторила она. — Я готова записать, честное слово. Вы мне не верите?
— Я верю, что вы её видели, — сказал я. — Вопрос в том, всё ли вы видели.
Я сделал паузу. Идея пришла сама:
— Давайте так, — предложил я. — Если вы согласны, я могу приехать к вам домой, поставить маленькую камеру на кухне и заодно посмотреть, как Мася живёт. Это важно и с точки зрения поведения, и в целом. Вы хотите доказать, что кошка ворует? Давайте сделаем нормальную видеозапись. А заодно проверим, нет ли других кандидатов.
Марина растерялась.
— Это обязательно? — спросила она.
— Не обязательно, — честно ответил я. — Можно просто убрать деньги в кошелёк и закрывать кошку на время вашего отсутствия в другой комнате. Но вы же сами сказали: вам нужна правда. Вот давайте её и найдём. Камера у меня есть, никуда выкладывать не буду, обещаю. Это будет наша маленькая криминалистическая лаборатория.
Марина задумалась, посмотрела на Маську, которая как раз пыталась поймать невидимую пылинку.
— Ладно, — наконец сказала она. — Приезжайте. Только… мужу я пока ничего говорить не буду. Он посмеётся.
Я пожал плечами. Муж у нас, как обычно, в списке подозреваемых последним.
Вечером я стоял на их кухне с маленькой чёрной коробочкой в руках и чувствовал себя не ветеринаром, а экспертом из передачи про скрытые камеры.
Квартира у Марины была обычная, знакомая до боли: обои с цветочками, шкаф с сервизом «на праздник, который никогда не наступает», магнитики из двух поездок на море за десять лет, и тот самый кухонный стол. На столе — скатерть, блокнот, пачка чеков, ручка в кружке и… специальная приманка для нашей «воровки»: аккуратная стопка купюр, которые Марина рассовала веером.
— Это тума, — пояснила она. — Я специально сняла. Если украдёт — не так жалко, как зарплату.
Я аккуратно поставил камеру на верхний шкаф, направив объектив на стол.
— Видите, — показал я, — поле зрения охватывает весь стол и вход на кухню. Запись будет идти циклично, старое стираться, новое записываться. Через пару дней приеду, посмотрим.
— А если она подумает, что за ней следят и перестанет воровать? — почему-то шепотом спросила Марина.
— Тогда цель достигнута, — усмехнулся я. — Но, честно говоря, кошкам всё равно, в кадре они или нет.
Мася тем временем крутилась возле стола, нюхала скатерть, терлась о ноги. На деньги она даже не посмотрела. Её куда больше интересовала сумка, из которой я достал камеру — вдруг там шуршит что-то годное.
— Она в основном днём одна, — объясняла Марина. — Я на работе, муж или в командировке, или в офисе. Дима на учёбе. Прихожу — деньги лежали, через пару часов нет. Иногда прямо на глазах исчезают, но я не успеваю поймать момент.
— Вот и поймаем, — сказал я.
Два дня спустя Марина позвонила с голосом человека, у которого под окнами высаживаются десантники.
— Пётр, — прошептала она, — опять пропали деньги. Те, что вы оставили. Всё! Точно Мася стянула, я прям уверена. Приезжайте, пожалуйста, сегодня.
Камеру мы выключили только на момент моего приезда. Я забрал карточку, включил ноутбук прямо на кухне. Марина стояла рядом, стискивая руками чашку с остывшим чаем.
Мася развалилась на холодильнике и наблюдала за нами сверху, как контролёр за ушлыми пассажирами.
Я перемотал утренние часы. Пустая кухня, солнечный луч на столе, на нём лежит та самая веерная стопка купюр. В кадр, как в театре, первой входит героиня дня — Мася.
Она уверенно запрыгивает на табуретку, с табуретки — на стол, сноровисто проходит мимо денег… и останавливается. Вот он, момент истины.
Кошка нюхает купюры. Смотрит на них с интересом, как на новый вид мышей. Лапой аккуратно трогает край веера. Одна купюра съезжает на скатерть, другая чуть смещается. Мася играет, загоняет одну бумажку под блокнот, другую — наоборот тянет к краю, потом резко замирает и смотрит в сторону двери.
Кухня пустая. Но кто-то идёт по коридору.
Кошка срывается со стола и исчезает из кадра.
— Видите? — прошептала Марина. — Тянет же!
— Играет, — поправил я. — Внимание, продолжение.
Через полминуты в кадр входит высокий худой парень в худи — явно тот самый Дима. В руках у него телефон, на голове наушники. Он подходит к столу, кидает взгляд на деньги так, будто они ему давно знакомы, и привычным движением собирает весь веер в одну стопку.
Я почувствовал, как Марина рядом сжалась.
Дима не суетится: спокойно подравнивает купюры, бросает глазами на дверь, засовывает деньги в карман джинсов и так же спокойно уходит. Всё — меньше минуты.
Мася появляется снова уже после этого, нюхает пустой стол, возмущённо фыркает и запрыгивает на подоконник.
Запись прокрутилась ещё немного, но с деньгами ничего больше не происходило. Ни ночью, ни днём.
Я поставил на паузу.
В тишине было слышно, как тикают часы и как на холодильнике довольно громко урчит Маська. Она, похоже, знала, что шоу удалось.
Марина стояла бледная.
— Этого не может быть, — шепнула она. — Он же… он же…
Я выключил звук, чтобы не нарушать её личное разочарование, и ещё раз отмотал на момент, где Дима собирает деньги.
— Камера, — сказал я мягко, — очень жестокая штука. Она показывает ровно то, что есть. Без «хороший мальчик», «никогда бы не подумала» и «это всё кошка».
Марина молчала. Пальцы у неё побелели на чашке.
Где-то в комнате хлопнула дверь — пришёл сам объект видеонаблюдения.
— Привет, — крикнул он из коридора. — Мам, ты дома? О, а Пётр у нас. Привет.
Он заглянул на кухню, улыбнулся. Обычный двадцатилетний парень: чуть взъерошенные волосы, усталые глаза от ноутбука, уверенность в том, что жизнь — впереди и с ним можно не церемониться.
— А мы тут кино смотрим, Дим, — сказал я и, не отводя взгляда от Марины, нажал на «play».
Парень сначала не понял, на что смотрит. Потом увидел себя, входящего на кухню. Немного оживился — «ого, я в телевизоре». Потом увидел, как собирает деньги, и лицо у него резко изменилось.
В комнате стало очень тихо. Только у ноутбука гудел вентилятор.
— Это не то, что вы подумали, — выдохнул наконец Дима.
Классическая фраза невиновных всех времён и народов.
Марина повернулась к нему медленно, как башня радиолокационной станции.
— Дима, — сказала она хрипло. — Это что?
Он пожал плечами. Пытался держать лицо.
— Я потом хотел вернуть, мам. Честно. Просто… Просто неудобно каждый раз просить у тебя. У тебя и так… Ну ты устаёшь, я вижу. А мне деньги нужны. На учёбу, на транспорт, на… — он замялся. — На одно дело.
Я сделал вид, что очень занят шнуром от камеры и чем-то там в настройках, чтобы дать им возможность поговорить без посторонних глаз. Хотя, учитывая, что я только что устроил им семейный детектив, рассчитывать на деликатность уже поздно.
— На какое «одно дело», Дима? — Марина отодвинула чашку. — Ты мне в глаза сколько раз говорил: «Я никогда ничего не беру без спроса». Ты мне клялся!
— Мам, — он опустил взгляд. — Я… Блин. Я хотел сам оплачивать себе курсы по дизайну. Нам в институте дают ерунду, а нормальные курсы дорогие. Я думал: подработаю, верну. Я же не наркотики покупаю. Имей совесть.
Вот тут вмешиваться уже пришлось. Потому что разговор стремительно уходил в зону «я хороший, просто немного беру без спроса», а кошка уже морально затягивала на кулиске тюремную робу, которую вешали на неё последние месяцы.
— Простите, что влезаю, — сказал я. — Но давайте отметим важный момент. До того, как вы увидели это видео, виновата во всех исчезновениях была кошка. Её ругали?
Марина кивнула, всё ещё не глядя на сына.
— Её ругали, — подтвердил Дима тихо. — Я тоже. Я честно считал, что это она. Ну я видел однажды, как она купюру со стола стянула. Я думал — она так всё делает.
Я взглянул на Маську. Она сидела на холодильнике, свесив хвост. Вид у неё был философский: «Ну-ну, люди, давайте, выкручивайтесь. Я теперь не при делах».
— Вот, — сказал я. — Это очень удобный механизм. В доме пропадают деньги — у нас есть молчаливый объект, который не умеет сказать «нет» и «я этого не делал». Мы вешаем на него ярлык «воровка», и всем становится легче. Не надо спрашивать у сына, не надо смотреть на свои привычки хранения денег. Можно просто ругаться на кошку.
Марина моргнула, как будто я плеснул на неё холодной водой.
— Ты… ты сколько раз так делал? — спросила она у Димы.
— Несколько, — неуверенно ответил он. — Не каждый день. Я брал только то, что лежало. Значит, тебе не критично.
Вот за эту фразу мне захотелось дать ему лотком по голове. Но я ограничился тяжёлым взглядом.
— То, что лежит на столе, — не объявлено в свободный доступ, — сказал я. — Не у всех дома, но у нормальных людей. И да, взрослому человеку реально трудно говорить «мне нужны деньги», я понимаю. Но ещё сложнее потом разруливать историю с кражами под камерой.
Дима опустил голову ещё ниже.
— Я отдам, — пробормотал он. — Мам, я правда потом хотел. Я ж не из злости.
Марина устало откинулась на спинку стула.
— Я не про деньги, Дима, — сказала она тихо. — Я про то, что я год думала, что у меня кошка ненормальная. Я на неё орала. Я вон Петра сюда притащила, понимаешь? А ты всё это время молчал. Ты вообще слышал, как я её ругаю?
— Слышал, — честно ответил он.
— И ничего не сказал.
Он пожал плечами.
— Я думал, так и есть, — выдавил он. — И… и мне было стыдно признавать, что это я. Простите.
Я выключил ноутбук. Камеру снял. Убрал в сумку. Мне очень хотелось в этот момент стать невидимым, но, увы, это не входит в список моих суперспособностей.
— Смотрите, — сказал я уже спокойнее. — Сама по себе эта ситуация стандартная. Деньги, взрослый ребёнок, которому неловко просить, родители, уставшие обсуждать бюджет, и кошка, которая всегда под рукой. Хорошо, что вы согласились на камеру. Плохо, что до неё дело дошло.
Марина кивнула, то ли соглашаясь, то ли просто потому, что головой нужно что-то делать.
— Что мне теперь с ней делать? — неожиданно спросила она, кивая на Маську.
— С кошкой? — уточнил я.
— И с сыном, — вздохнула Марина.
— С кошкой — извиниться, — сказал я. — Если хотите, вслух. Ей всё равно, какие слова вы используете. Важно, каким тоном вы будете с ней говорить дальше. А с сыном… это уже не ко мне, хотя я бы на вашем месте обсудил не сумму, а доверие. И заодно то, как у вас вообще в доме принято говорить про деньги. Если всё сводится к тому, что «денег нет, но вы держитесь», люди начинают верить, что деньги нужно брать тайком.
Я поднялся.
— И ещё, — добавил я. — Деньги на столе — это как колбаса на краю стола. Если вы боитесь, что её съедят, не кладите её туда. Это не оправдание воровства, это просто факт. Любой живой организм, которому нужно, возьмёт доступное. С кошкой тут всё честнее: она хотя бы не изображает, что потом вернёт.
Марина криво усмехнулась.
— Пётр, — сказала она, — а вы… вы можете не хранить у себя эту запись?
— Конечно, — сказал я. — Я ветеринар, а не шантажист.
Мы попрощались. На прощание Маська слезла с холодильника, обошла меня кругом и вдруг неожиданно ткнулась лбом мне в колено. Так кошки иногда делают, когда окончательно выносят человеку оправдательный приговор.
Прошло пару месяцев. Я уже почти забыл эту историю, когда в клинику снова зашла Марина. На этот раз — без переноски, просто так, с пакетом в руках.
— Мы тут вам пирог испекли, — смущённо сказала она. — С яблоками. Дима сам делал. Говорит, хоть так перед вами извинится.
— Надеюсь, деньги он теперь только на пироги тратит, — усмехнулся я.
— Работает, — кивнула Марина. — Подрабатывает в дизайн-студии. Курсы всё-таки оплатили мы, официально. Сели и поговорили. Я, если честно, за всю жизнь столько про деньги вслух не говорила. Про кредиты, про страхи, про то, что мне тоже бывает неудобно просить. Странно, но легче стало.
Она помолчала, потом добавила:
— А Маська… Маська теперь ходит «главным бухгалтером» по дому. Мы шутим, что она следит, чтобы никто ничто не брал без её подписи. И я, знаете, пару раз ловила Диму, как он ей шепчет: «Извини, что я на тебя ругался». Видели бы вы её морду.
Я представил. Маська, принимающая покаяния человека, который год делал из неё финансового преступника. Великодушие на четырёх лапах.
— Ну и деньги где теперь лежат? — не удержался я.
Марина засмеялась.
— В банке, как положено, — сказала она. — И в смысле банка, и в смысле трёхлитровой в кладовке. Я сделала выводы. Стол — это теперь не касса, а просто стол.
Она уже уходила, но вдруг обернулась.
— Пётр, — сказала она, — спасибо, что вы тогда поверили не только мне, но и кошке. А то, знаете, у нас в доме с людьми-то не всегда получается верить.
Когда за ней закрылась дверь, я подумал, что камера — страшная вещь. Она вытаскивает наружу то, что мы привыкли прятать под ковёр, под кошку, под «мне показалось». Животным проще: они не боятся быть пойманными на правде, у них нет репутации «хорошего мальчика» или «примерного сына».
И в который раз поймал себя на мысли: в ветеринарии самое сложное — это не ставить диагнозы и не делать операции. Самое сложное — аккуратно снять с кошки обвинения в том, что она украла чужую жизнь, деньги, брак или спокойствие. И мягко подвести хозяина к зеркалу, в котором он сам себе меньше всего нравится.
Кошки, конечно, иногда таскают бумажки со стола. Потому что они шуршат, пахнут руками и забавно летают. Но причина, по которой в доме не сходится бюджет, лежит обычно не под диваном, а гораздо ближе — в кармане тех, кто умеет говорить, но предпочитает молчать.
А Мася… Мася живёт себе спокойно. Игрушек ей купили, когтеточку обновили. Иногда, думаю, она подходит к столу, смотрит на пустую скатерть и, может быть, слегка скучает по тем шуршащим бумажкам. Но нет — её теперь с деньгами больше не оставляют наедине.
И это, пожалуй, единственный случай в моей практике, когда я рад, что кошка лишилась такого развлечения.