Утро началось с запаха свежемолотого кофе и аромата свежих пионов, которые Марк приносил каждую субботу. Анна, поправляя складки на шелковом халате, смотрела на свое отражение в зеркале. В сорок два года она выглядела элегантно: тонкие черты лица, спокойный взгляд, волосы цвета спелой пшеницы. Их дом в пригороде был воплощением «тихого счастья». Белоснежные скатерти, коллекционный фарфор и тишина, которую Анна научилась ценить больше всего на свете.
Они отмечали двадцатую годовщину свадьбы. Марк, успешный архитектор, всегда был её опорой. Он не забывал даты, не повышал голос и казался тем самым редким мужчиной, который умеет хранить верность не только женщине, но и своим принципам.
— Аня, ты не видела мои запонки? — голос Марка донесся из гардеробной. Он был сухим, необычно деловым для праздничного утра.
— На второй полке, в синей коробочке, дорогой. Мы ведь идем в «Олимпию» вечером? Я заказала столик.
Марк вышел в коридор, застегивая манжеты. Он не улыбнулся. Его взгляд прошел сквозь неё, задерживаясь на стене, где висел их свадебный портрет.
— Праздника не будет, — произнес он холодно.
Анна замерла с чашкой в руках.
— Что-то случилось на объекте? Опять задержки с поставками?
В этот момент в дверь позвонили. Короткий, настойчивый звонок разрезал утреннюю тишину, как лезвие. Анна направилась к двери, но Марк опередил её. Он открыл дверь так быстро, будто ждал этого звука всю жизнь.
На пороге стояла девушка. Ей было не больше двадцати двух. На ней был простой бежевый плащ, но в её осанке и дерзком взгляде читалась уверенность, которой Анне сейчас так не хватало. Девушка не выглядела растерянной. Она посмотрела на Марка, затем перевела взгляд на Анну. В её глазах не было сочувствия — только холодное любопытство.
— Здравствуй, — тихо сказала девушка.
Марк обернулся к жене. Анна увидела, как его лицо, обычно такое знакомое и родное, превращается в маску чужого человека. Глаза, которые когда-то смотрели на неё с нежностью, теперь источали ледяное безразличие.
— Это Лера, — сказал Марк. — Она — причина, по которой этот цирк заканчивается сегодня.
— Марк... я не понимаю. Кто это? Племянница? Дочь твоих знакомых? — Анна почувствовала, как в груди начинает нарастать тяжелый, липкий ком.
Марк усмехнулся. Это была неприятная, колючая усмешка, которой Анна никогда раньше не видела.
— Хватит притворяться, Аня. Ты всегда была мастером самообмана. Ты строила этот уютный мирок, а я просто позволял тебе в нем жить. Знаешь, почему я не ушел десять лет назад? Или пять? Жалость. Обыкновенная, удушающая жалость. Ты ведь без меня — ничто. Ни карьеры, ни своих денег, только эти твои занавески и рецепты пирогов.
Анна пошатнулась, прислонившись к стене. Слова мужа били больнее, чем пощечина.
— Из жалости? Двадцать лет... из жалости?
— Именно. Мне было жаль разрушать твою иллюзию. Ты так старалась быть идеальной женой, что меня тошнило от этой правильности. А теперь — всё. Лера ждет ребенка. Моего ребенка. Настоящего, а не те бесконечные походы по врачам, которыми ты мучила меня годами.
Лера сделала шаг в прихожую, бесцеремонно ставя свою сумку на консоль, где стояла любимая ваза Анны.
— Марк сказал, ты соберешь вещи быстро, — подала голос девушка. Голос у неё был высокий и резкий. — Нам нужно обустраивать детскую, а эта комната с цветами идеально подходит.
Анна смотрела на них двоих и не верила своим глазам. Человек, с которым она делила постель, мечты и планы, стоял рядом с посторонней девчонкой и выставлял её за дверь, как старую мебель.
— Убирайся, Аня, — бросил Марк, отворачиваясь. — Я распорядился, чтобы тебе перевели небольшую сумму на первое время. Юрист пришлет документы о разводе в понедельник. Дом записан на мою фирму, ты это знаешь. У тебя есть час.
— Час? — прошептала Анна. — Ты выгоняешь меня из дома через час после того, как признался в двадцатилетней лжи?
— Я и так подарил тебе слишком много времени, — отрезал он. — А теперь уходи. У меня начинается новая жизнь, и в ней нет места твоему унылому лицу.
Анна на неслушающихся ногах прошла в спальню. Руки дрожали так сильно, что она не могла попасть ключом в замок чемодана. Она хватала вещи наугад: свитер, джинсы, несколько платьев. Она не плакала. Внутри выжгло всё — осталась только звенящая пустота.
Проходя мимо кабинета Марка, она заметила, что дверь приоткрыта. На полу лежал старый кожаный портфель, который Марк всегда держал запертым в сейфе. Видимо, в спешке подготовки к «новой жизни» он забыл его убрать. Из портфеля выглядывал край пожелтевшего конверта.
Анна сама не знала, что ею двигало. Месть? Любопытство? Или инстинкт самосохранения? Она быстро скользнула в кабинет, схватила конверт и сунула его в сумку. Через минуту она уже стояла на крыльце.
Марк и Лера уже были на кухне. Она слышала их смех и звон бокалов — они открыли то самое коллекционное вино, которое Анна берегла для их юбилея.
Она вышла за ворота. Моросил мелкий, противный дождь. В кармане был телефон и ключи от старой машины, которую Марк собирался продать в прошлом месяце, но так и не дошли руки. Она села за руль, завела мотор и поехала в никуда.
Вечером, остановившись в дешевом мотеле на окраине города, Анна вскрыла конверт. Она ожидала увидеть любовные письма или счета, но то, что она обнаружила, заставило её сердце забиться в бешеном ритме.
В конверте были фотографии двадцатилетней давности. На них был Марк — молодой, еще без своей лощеной уверенности — рядом с каким-то мужчиной у входа в здание старого архива. Но главным был документ: завещание некоего Аркадия Громова, крупного застройщика, погибшего в автокатастрофе как раз в год их свадьбы.
Согласно бумагам, Марк не был тем, за кого себя выдавал. Он не строил свою империю с нуля. Он был лишь управляющим активами, которые принадлежали... Анне. Её девичья фамилия — Громова — фигурировала в документах как имя единственной наследницы. Но в то время Анна была сиротой, уверенной, что у неё никого нет, а Марк «помог» ей справиться с депрессией после смерти её тети, которая её вырастила.
Анна поняла всё в одну секунду. Он не жил с ней из жалости. Он жил с ней из страха, что она узнает правду. Все эти годы он распоряжался её деньгами, её наследием, убеждая её в том, что она — лишь тень его величия.
— Из жалости, значит? — Анна посмотрела на свое отражение в мутном зеркале мотеля. В её глазах, впервые за этот страшный день, зажегся холодный, яростный огонь. — Ну что ж, Марк. Посмотрим, как ты заговоришь, когда я приду за своим.
Дождь барабанил по крыше мотеля, создавая монотонный, почти гипнотический шум. Анна сидела на скрипучей кровати, обложившись бумагами из старого конверта. Перед ней лежала карта её жизни, которая оказалась фальшивкой.
Она вспомнила свою тетю, единственного близкого человека. Тетя Полина всегда была скрытной, когда речь заходила о родителях Анны. «Они погибли в аварии, Анечка, ничего не осталось, только долги и боль», — говорила она. Теперь Анна понимала: тетю либо запугали, либо купили. А Марк… Марк появился в её жизни именно тогда, когда оформлялось наследство Аркадия Громова. Молодой, обаятельный юрист-стажер, он окружил её заботой, заставил поверить, что он — её единственный спаситель в этом мире.
— Ты не просто вор, Марк, — прошептала Анна, сжимая в руках фотографию мужа. — Ты стервятник.
Она понимала, что идти в полицию сейчас бессмысленно. Прошло двадцать лет. Марк — влиятельный человек с армией адвокатов, а она — «истеричная жена», которую выставили за дверь. Ей нужны были доказательства того, что подписи на документах о передаче прав управления фирмой были подделаны или получены обманным путем.
Утром Анна отправилась в город. Первым делом она сменила сим-карту и сняла все наличные, которые были на её личной карте — это были небольшие накопления от продажи картин, которые она писала втайне от мужа (он считал её творчество «бесполезным маранием бумаги»).
Ей нужен был человек, который знал правду. В списке документов она нашла имя нотариуса, заверявшего завещание — Виктор Станиславович Борецкий. Поиск в интернете выдал неутешительный результат: «Борецкий В. С., адвокат, лишен лицензии семь лет назад, ныне на пенсии».
Анна нашла его адрес — обветшалая пятиэтажка в промышленном районе. Когда она постучала в оббитую дерматином дверь, ей долго не открывали. Наконец, щелкнул замок, и на пороге появился старик в поношенном кардигане. Его глаза за толстыми линзами очков недоверчиво сузились.
— Вы к кому, милочка? Я не принимаю.
— Я Анна Громова. Дочь Аркадия Громова.
Старик вздрогнул. Его рука, державшая дверную ручку, заметно затряслась. Он молча отступил в сторону, приглашая её войти. Квартира была завалена книгами и старыми папками. Пахло пылью и валерьянкой.
— Я ждал, что кто-нибудь придет. Либо вы, либо киллеры вашего мужа, — глухо сказал Борецкий, усаживаясь в кресло. — Марк Ковалев очень тщательно подчищал хвосты.
— Значит, это правда? — Анна положила на стол бумаги. — Всё, чем он владеет, — это моё?
— Истинная правда. Ваш отец был жестким человеком, но он безумно любил вашу мать и вас. Он оставил вам контрольный пакет акций строительного холдинга и земельные участки, которые сейчас стоят миллиарды. Марк нашел меня, когда я был в отчаянном положении — огромные долги в казино. Он предложил сделку: я подменяю страницы в деле о наследстве, а он обеспечивает мне безбедную старость.
— Почему вы согласились? — в голосе Анны не было злости, только бесконечная усталость.
— Трус я был, Анна Аркадьевна. А ваш Марк... он ведь тогда не казался монстром. Просто амбициозный парень. Это потом он стал превращаться в скалу. Он платил мне за молчание годы, а когда я стал не нужен — подставил с лишением лицензии.
Борецкий поднялся, подошел к старому сейфу, замаскированному под стопку газет, и достал оттуда флешку и небольшую тетрадь.
— Здесь копии оригиналов. И мои записи — когда, сколько и на какие счета Ковалев переводил украденные у вас деньги. Я хранил это как страховку. Если бы со мной что-то случилось, это ушло бы в прокуратуру. Но теперь... теперь это ваше оружие.
Анна взяла флешку. Она чувствовала, как внутри неё просыпается нечто холодное и расчетливое — черты отца, о которых она и не подозревала.
— Почему вы отдаете это мне сейчас?
— Потому что я умираю, — просто ответил старик. — И не хочу забирать этот грех с собой. Но будьте осторожны. Марк не отдаст империю просто так. Он привык, что вы — слабая женщина. Используйте это.
Выйдя от адвоката, Анна поняла, что ей нужно место, где она сможет скрыться и продумать план. Она вспомнила о старом доме в лесу, который когда-то принадлежал её деду. Марк даже не знал о его существовании, так как дом стоял на участке, не вошедшем в официальные реестры его фирмы.
Она поехала туда. Дом встретил её заколоченными окнами и запахом сухой травы. Здесь, в тишине, Анна провела следующие три дня, изучая файлы Борецкого. Цифры, схемы, оффшоры... Марк строил свой «стеклянный замок» на украденном фундаменте.
На четвертый день, когда она вышла к колодцу, дорогу ей преградил черный внедорожник. Анна замерла, сердце ушло в пятки. «Неужели выследил?»
Из машины вышел мужчина. Высокий, подтянутый, с короткой седой бородой и внимательными, чуть ироничными глазами. Анна узнала его не сразу. Это был Павел Рудин — главный конкурент Марка, человек, которого её муж называл «безжалостной акулой» и «врагом номер один».
— Добрый день, Анна, — спокойно произнес Рудин. — Не самое подходящее место для отдыха для женщины вашего круга.
— Вы следили за мной? — Анна выпрямилась, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Скажем так, я присматриваю за Марком. А когда его жена внезапно исчезает после двадцати лет идеального брака, а в его доме поселяется молодая... особа, это вызывает вопросы у делового сообщества.
Он подошел ближе, остановившись в нескольких шагах.
— Я знаю, что вы были у Борецкого. И я знаю, что у вас в руках.
— И чего вы хотите? Продать эту информацию Марку? — горько усмехнулась Анна.
— Напротив. Я хочу помочь вам его уничтожить. Марк Ковалев играет грязно. Он выдавил меня с тендера по застройке порта, используя шантаж. Но если выяснится, что сам глава корпорации — обычный вор и мошенник, его империя рухнет за неделю. Банки отзовут кредиты, партнеры разорвут контракты.
Анна посмотрела на Рудина. Она понимала, что он преследует свои интересы. Но в её положении выбирать союзников не приходилось.
— Что вы предлагаете?
— Завтра вечером Марк устраивает благотворительный бал. Он хочет официально представить свою новую «музу» и заявить о расширении бизнеса. Это идеальный момент для вашего триумфального возвращения. Я обеспечу вам юристов, охрану и... великолепное платье.
Анна посмотрела на свои испачканные в пыли руки. Она вспомнила слова Марка: «Ты без меня — ничто».
— Платье у меня есть, — твердо сказала она. — Оставим его для финала. Мне нужны документы на право собственности портовыми складами. Они оформлены на подставное лицо, но реальный владелец — я. Рудин, если мы это сделаем, я хочу, чтобы он не просто разорился. Я хочу, чтобы он почувствовал ту самую жалость, о которой он мне говорил.
Павел Рудин улыбнулся. Это была улыбка человека, нашедшего достойного партнера.
— Значит, договорились, Анна Аркадьевна Громова. Добро пожаловать на войну.
В ту ночь Анна впервые за долгое время спала крепко. Ей снился отец. Он стоял на палубе большого корабля и махал ей рукой, указывая на горизонт.
А в это время в её бывшем доме Лера капризно требовала выбросить все картины Анны, не подозревая, что каждая минута их «счастья» теперь стоит на счетчике, который запустила обманутая женщина.
Подготовка к балу напоминала военную операцию. Павел Рудин оказался человеком слова: в распоряжении Анны была команда лучших юристов и экспертов по кибербезопасности. Пока Марк и Лера выбирали декор для детской, Анна изучала структуру своей — теперь она в этом не сомневалась — корпорации.
— Вы готовы? — Павел вошел в кабинет, где Анна заканчивала последние приготовления.
Она стояла у окна, облаченная в платье из тяжелого темно-изумрудного шелка. На ее шее сияло старинное колье с изумрудами — одна из немногих вещей, которые тетя Полина сохранила, сказав, что это бижутерия. Эксперт Павла подтвердил: это фамильная драгоценность Громовых, стоящая целое состояние.
— Я была готова к этому двадцать лет, просто не знала об этом, — ответила Анна. Ее голос звучал ровно, как сталь.
Благотворительный вечер проходил в том самом отеле «Олимпия», где Анна когда-то мечтала отметить годовщину. Огромный зал был залит светом хрустальных люстр. Марк в безупречном смокинге стоял в центре, приобнимая за талию Леру, одетую в вызывающе короткое золотое платье. Он сиял, принимая поздравления от партнеров по поводу нового масштабного проекта застройки порта.
— Дамы и господа! — голос Марка разнесся над залом. — Сегодня особенный вечер. Мы стоим на пороге новой эры для нашей компании. И я рад, что рядом со мной человек, который вдохновляет меня на великие свершения...
В этот момент массивные двери зала распахнулись. Музыка не смолкла сразу, но по рядам гостей прошел шелест удивления. Анна шла по ковровой дорожке не спеша, с высоко поднятой головой. Рядом с ней, чуть позади, шел Павел Рудин и двое мужчин в строгих костюмах с кожаными папками.
Марк осекся. Его бокал с шампанским дрогнул. Лера недоуменно нахмурилась, вцепившись в его рукав.
— Анна? — Марк выдавил из себя подобие смешка. — Охрана, почему здесь посторонние? Аня, я понимаю, у тебя стресс, но устраивать сцены при моих гостях...
— Твоих гостях, Марк? — Анна остановилась в паре метров от него. В зале воцарилась гробовая тишина. — Здесь нет ничего твоего. Даже этот смокинг куплен на мои деньги.
— Ты бредишь, — прошипел он, делая шаг к ней и пытаясь перехватить ее руку. — Уходи по-хорошему, иначе я вызову психиатрическую помощь.
— Вызывай, — спокойно ответила Анна. — Только сначала познакомься с моими спутниками. Это господин Борецкий — хотя ты думал, что он уже не говорит, и представители следственного комитета.
Один из мужчин в костюмах шагнул вперед, предъявляя удостоверение.
— Марк Игоревич Ковалев? Вы задержаны по подозрению в мошенничестве в особо крупных размерах, подделке документов и незаконном присвоении чужого имущества.
Лицо Марка стало землистого цвета.
— Это ошибка! Это всё Рудин! Он подговорил её!
— Ошибки нет, Марк, — Анна достала из папки один-единственный лист. — Это оригинал завещания Аркадия Громова. Ты забыл, что в старом архиве всегда остается дубликат на микропленке, который ты не смог уничтожить. Я — законная владелица компании «Громов-Инвест», которой ты управлял по доверенности, признанной сегодня судом недействительной.
Лера вскрикнула, когда полицейские подошли к Марку.
— Марк, что происходит? Ты же говорил, что дом наш! Что она — пустое место!
— Дом тоже принадлежит мне, девочка, — Анна посмотрела на Леру с искренней жалостью. — И всё, что на тебе сейчас надето, — тоже. Марк, ты сказал, что жил со мной из жалости. Теперь пришло мое время. Мне искренне жаль, что я потратила на тебя двадцать лет своей жизни. Но я обещаю тебе: оставшиеся годы ты проведешь в месте, где жалость — самое редкое чувство.
Когда Марка уводили под конвоем под вспышки камер журналистов (Рудин позаботился о прессе), зал всё еще безмолвствовал. Анна обернулась к гостям.
— Вечер продолжается, господа. Но теперь это не бал тщеславия. Все средства, собранные сегодня, пойдут в фонд помощи женщинам, оказавшимся в трудной жизненной ситуации. А теперь извините, мне нужно принять дела.
Шесть месяцев спустя.
Анна сидела в своем новом кабинете в верхнем этаже башни Громова. На столе лежали эскизы нового социального жилого комплекса — её первого самостоятельного проекта. Она больше не была «женой архитектора». Она была Анной Громовой, женщиной, которая вернула себе свое имя.
Марк ждал суда, его счета были арестованы, а молодая Лера исчезла из его жизни сразу после того, как узнала, что «миллионер» остался ни с чем.
В дверь постучали. Вошел Павел Рудин с букетом пионов — тех самых, которые раньше Анна считала символом своего брака. Но теперь они пахли по-другому. Свободой.
— Ужинаем сегодня? — улыбнулся Павел. — Мы закрыли сделку по порту. Это нужно отметить.
Анна улыбнулась в ответ. Она больше не боялась будущего и не оглядывалась на прошлое.
— Знаешь, Павел, я прожила двадцать лет в стеклянной клетке. Сейчас я хочу просто погулять по городу. Пешком. Без охраны и лишних папок.
Она вышла из офиса, оставив за спиной призраки старых обид. На улице светило солнце, и город казался огромным, ярким и полным возможностей. Жизнь не закончилась в сорок два года. Она только начиналась. И это было самое интригующее начало, которое она когда-либо писала — на этот раз сама.
