— Слушай, я щас рыдать начну прямо тут, — Максим уткнулся лбом в холодное стекло витрины, где мигали гирлянды.
Его друг Димон рядом нервно затягивался сигаретой, выпуская дым в морозный воздух.
— Не ной. Сам виноват.
— Легко говорить, — Максим провёл ладонью по лицу. — Я ж не знал, что мать в больницу положат. Кто ж знал? Всё бабло на лекарства ушло, которые не дают просто так. Пять тысяч за укол! Ты представляешь?
Димон молча кивнул. Он представлял. У самого отец два года назад после инфаркта лежал — продали гараж, чтобы вытащить.
— Ладно, пошли уже, — Максим оттолкнулся от стекла. — Хоть хлеб куплю. И воды.
Магазин сиял огнями, как космический корабль посреди серого спального района. Тридцать первое декабря, восемь вечера — народу было как на вокзале. Тележки со сладостями, шампанским, салатами. Запах мандаринов и выпечки. Праздник.
Максим прошёл мимо прилавков с деликатесами, не глядя. В кармане лежали последние две тысячи рублей до зарплаты. Зарплата будет только пятого января. Мать выписали позавчера, дома холодильник пустой, а тут еще праздник.
«Хлеб, масло, яйца», — мысленно составил список. Димон увязался за ним, листая телефон.
— Слушай, у нас сегодня на заводе премию новогоднюю дали, — вдруг сказал Димон. — Могу занять, если что.
— Не надо, — отрезал Максим. — Сам знаешь, как это: занял — потом месяц отдаёшь, а жить не на что. Обойдусь.
Они добрались до кассы. Очередь человек десять. Максим встал в хвост, глядя на свою жалкую корзинку: батон, десяток яиц, пачка масла, мандарины. Хоть что-то праздничное.
Впереди стояла старушка. Маленькая, в поношенной дублёнке явно из девяностых, с огромной хозяйственной сумкой. Волосы седые, в тугой косе. Она что-то доставала из сумки, перебирала какие-то бумажки.
Кассирша пробила её товары — небольшой торт, банку шпрот, пакет мандаринов.
— С вас тысяча восемьсот сорок семь рублей, — скучным голосом объявила девушка.
Старушка судорожно рылась в сумке. Достала кошелёк, раскрыла — пусто. Побледнела.
— Погодите... Тут должно быть... Я же точно положила...
Она вывернула кошелёк, потрясла им. Оттуда выпали две монетки по рублю. Покатились по полу.
— Бабушка, может, отложим? Тут очередь, — кассирша уже раздражённо поджимала губы.
— Сейчас, сейчас... — голос старушки дрожал. — Я же деньги клала... Внучка сегодня приезжает, я ей торт...
Максим видел, как у неё подкашиваются ноги. Как руки дрожат, перебирая пустые отделения кошелька. Как губы шевелятся — молитва или просто отчаяние.
Сзади послышалось недовольное бурчание:
— Да сколько можно! Нам тоже домой надо!
— Отменяйте покупку, бабуль, и идите, — кассирша уже тянулась к кнопке отмены.
И тут что-то внутри Максима щёлкнуло. Как выключатель.
Он вспомнил свою мать. Как три дня назад сидел у её больничной койки, держал за холодную руку и думал: «Только бы выжила. Всё остальное не важно».
Она выжила. И теперь он стоял тут, переживал из-за пары тысяч на карте, пока перед ним другая мать страдала из-за торта для внучки.
— Погодите, — Максим протиснулся вперёд. — Я оплачу.
Кассирша удивлённо подняла глаза. Старушка обернулась.
— Что? — переспросила она.
— Я оплачу ваши продукты, — повторил Максим громче. — Давайте, пробивайте на мою карту.
— Молодой человек, — кассирша нахмурилась, — тут почти две тысячи.
— Знаю. Пробивайте.
Он достал телефон, проверил баланс через приложение. Две тысячи триста рублей. Хм, даже чуть больше, чем думал.
Он приложил карту к терминалу. Пиликнуло. Оплата прошла.
Старушка смотрела на него так, словно он только что совершил чудо. Слёзы потекли по морщинистым щекам.
— Сынок... Что ты... Это же деньги такие... Как я тебе верну?
— Не надо возвращать, — Максим улыбнулся, хотя внутри скребли кошки. — С наступающим вас. Пусть внучка радуется.
Он помог ей упаковать продукты в её сумку, придержал за локоть — старушка шаталась от волнения — и проводил до выхода.
— Спасибо тебе, сынок, — шептала она. — Бог тебя наградит. Обязательно наградит. Я за тебя помолюсь, каждый день буду молиться...
— Идите уже, холодно тут, — Максим подтолкнул её к дверям. — Счастливо.
Когда двери закрылись за её сгорбленной спиной, Димон подошёл и молча хлопнул его по плечу.
— Красиво, — сказал он. — Рискованно, но красиво.
— Сам знаю, — Максим потёр переносицу.
Он вернулся к кассе, заплатил за свои продукты, на все как раз хватило. Вышли на улицу. Мороз сразу ударил в лицо, снег слепил глаза.
Димон закурил, прикрывая сигарету ладонью от ветра.
— Знаешь, я б не смог так, — признался он. — Совесть бы замучила, конечно, но отдать последнее... Не, не смог бы.
Максим пожал плечами. Идти было минут двадцать до дома по заснеженным дворам. Ветер задувал снег за воротник, но почему-то на душе было легко.
— Да я сам не знаю, чё меня понесло, — сказал он. — Просто представил: вот она пришла домой с пустыми руками. Внучка приехала, наверное, издалека, ждала праздника. А бабушка ей говорит: извини, мол, кошелёк потеряла. Такой облом.
— Не всех же спасёшь, — Димон стряхнул пепел.
— А я и не всех. Одну спас. Уже нормально.
Они шли молча. Фонари мигали гирляндами, из окон доносилась музыка, смех. Кто-то уже начинал праздновать.
У подъезда Димон остановился.
— Слушай, дружище, я переведу тебе от себя тысячу, — сказал он решительно. — Не спорь. Ты мне вообще не отдавай, считай, на Новый год подарил.
Максим хотел отказаться, но язык не повернулся. Без денег совсем сидеть — это совсем беда.
— Идёт, — кивнул он. — Спасибо, бро.
Димон исчез в подъезде. Максим прислонился к холодной стене, запрокинул голову. Снежинки падали на лицо, таяли. Где-то вдалеке уже бабахали первые петарды.
«Странно, — подумал он. — Денег нет. Мать болеет. Сам на мели. А на душе — будто выиграл миллион».
Он вспомнил глаза старушки. Вспомнил, как она прижимала к груди пакет с тортом. И улыбнулся в темноту.
— Нормально, — сказал он вслух. — Вот это и есть праздник, наверное.
Максим вернулся домой, поднялся на свой девятый этаж, открыл дверь. Мать лежала на диване, укрытая пледом, смотрела какой-то фильм. Повернула голову, улыбнулась слабо.
— Пришёл? Что купил?
— Хлеб, масло, — он поставил пакет на стол. — Завтра ещё схожу. Как ты?
— Нормально. Голова только кружится немного.
Максим подошёл, поправил плед, прикрыв ей ноги.
— Лежи. Отдыхай. Я сейчас чай заварю.
Он пошёл на кухню, поставил чайник. Достал из шкафа пару оставшихся конфет.
Мать позвала его из комнаты:
— Максим, а телевизор включи погромче! «Иронию судьбы» показывают!
Он усмехнулся, включил погромче.
— Опять? Ты её сто раз смотрела!
— Ну и что? Нравится мне!
Максим вернулся на кухню, прислонился к подоконнику. За окном падал снег. Во дворе соседские дети запускали бенгальские огни, размахивали ими, визжали от восторга.
Он вспомнил старушку. Интересно, довезла ли она торт до дома? Обрадовалась ли внучка?
Телефон в кармане завибрировал. Максим достал — сообщение от Димона: «Кстати, забыл сказать. На заводе после праздников набор. Зарплата на пять тысяч больше, чем у тебя сейчас. Скину контакт мастера, если хочешь».
Максим прочитал сообщение раз, второй.
Он набрал ответ: «Давай контакт. Спасибо».
Чайник закипел, засвистел. Максим заварил два пакетика — себе и матери. Положил конфеты на блюдце. Понёс в комнату.
— Держи, мам, — поставил кружку на тумбочку рядом с диваном.
— Спасибо, сынок, — она взяла его за руку, сжала слабыми пальцами. — Ты у меня хороший. Очень хороший.
Максим пожал плечами.
— Да ладно.
— Нет, правда, — глаза у неё заблестели. — Я знаю, ты последние деньги на мои лекарства отдал. Думаешь, я не понимаю? Понимаю. И горжусь тобой.
Максим отвёл взгляд, неловко.
— Мам, ну хватит. Это же нормально.
Она улыбнулась, отпустила его руку.
А где-то через три двора старушка сидела за столом со своей внучкой, резала праздничный торт и рассказывала про чудо, которое случилось в магазине. И внучка слушала, не перебивая, а потом сказала:
— Бабушка, а может, это ангел был?
И старушка подумала: «А ведь и правда. Ангел».