В хакасской тайге, там, где Абаканский хребет роняет в долины свои каменистые осыпи, а воздух в январе звенит от мороза, будто хрусталь, время живёт по иным законам.
Первое января две тысячи двадцать шестого года. В городах гремят салюты, столы ломятся от яств, радиоэфир гудит от поздравлений.
А на глухой заимке у подножия хребта царит тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи да ветром в вершинах кедров.
Агафья Карповна Лыкова просыпается затемно. В её мире, выверенном по древнему церковному уставу, сегодня не праздник, а обычный зимний день строгого Рождественского поста. Новый год для неё, как и для всех ревнителей старой веры, начинался ещё первого сентября, со дня церковного новолетия.
Она крестится на темный угол с иконами, спускается с полатей. За окном — кромешная, живая чернота тайги, усеянная бесчисленными, незнакомыми городу, звездами.
— Святые мученицы Агафия, Ирина, Хиония, молите Бога о нас, — шепчет она, раздувая лучину, а затем зажигая фитиль керосиновой лампы. Её свет желтый, неровный, но в этой маленькой горнице он — солнце.
На кухне — скромная постная еда. Картофель, запаренная с осени капуста, горбушка черного хлеба. Ни мяса, ни молока, ни яиц. Так будет до самого Сочельника, до шестого января, когда наступит великий праздник Рождества.
И тогда тоже будет скромно, но торжественно: особая молитва и постная, но праздничная трапеза.
— Угодно тебе, Господи, такое наше служение, — говорит она вслух, будто обращаясь к кому-то невидимому в комнате.
— Не ради суеты, а ради очищения.
В углу, на теплой лежанке, мурлыкает кошка. Животные — не просто часть хозяйства, это её семья, её собеседники в тишине. Есть у неё козы, что дают молоко в скоромные дни, пара верных собак, что сторожат заимку от непрошеных гостей — медвежьих или рысьих. И кошки. Этой осенью сердце её обливалось кровью, когда приходилось просить редкого гостя, старообрядца Иоанна, пристроить на «большой земле» двух котят.
— Возьми, Иоаннушко, — говорила она, гладя черную с рыжими подпалинами кошечку.
— Эту Черномордой зову, за мордочку тёмную. А эта — красавица пёстрая. Им тут, в глуши, не век же маяться. В людях, в тепле пожить надо.
— А вам, Агафья Карповна, не жалко? — спрашивал Иоанн, укладывая котят в корзину.
— Жалко-то как! — вздыхала она. — Да разве я им жизнь? Холод, глушь. Пусть ищут свою долю. У Бога для всех место найдётся.
Этот маленький, самодостаточный мир — её вселенная. Новый козлятник, срубленный руками добровольцев несколько лет назад. Баня, где жар и пар смывают не только усталость, но и грусть-тоску. Всё это — плоды не только её титанического труда, но и помощи тех, кто помнит и чтит её стойкость. Но мир этот хрупок.
Как не вспомнить страшный сентябрь двадцать первого года, когда огонь, этот бич тайги, едва не поглотил её дом, её историю, её жизнь. Тогда спасло чудо, да помощь, прилетевшая вовремя.
Прошлый год был для неё юбилейным. В апреле, в полном одиночестве, пока вокруг лежали сугробы по пояс, она встретила своё восьмидесятилетие. Ни торта, ни гостей. Лишь тихая молитва и чашка чая из таёжных трав.
— Восемьдесят… — сказала она тогда, глядя в заиндевевшее окно.
— Много это или мало? Для мира — много. Для тайги — миг.
Потом был и День Ангела — память её святых покровительниц. И снова скромно, в молитве. Но одиночество то не было абсолютным. На Пасху к ней, словно по волшебству, прилетели сразу три старообрядческих священника. Заимка огласилась редкими для неё звуками праздничной службы, песнопений.
Это был самый большой подарок.
И вот нынешняя зима принесла невиданное за многие годы изменение.
После октябрьского визита митрополита Корнилия и казначея Екатерины, в тайгу, на пять долгих месяцев, до самой Пасхи, приехала помощница — просвирня Валентина из Рогожской общины.
Прибыла она в тот же день, что и митрополит. Вышла из вертолёта, робко оглядываясь на громаду тайги, и поклонилась Агафье Карповне.
— Благослови, матушка. Прислали меня к тебе в помощь. Если примешь.
Агафья Карповна долго смотрела на неё — на твёрдый взгляд, на рабочие, уже огрубевшие руки.
— Тяжело тут, — просто сказала она. — Не по-городскому. И не на неделю.
— Я не за неделями приехала, — тихо, но чётко ответила Валентина.
— За делом. И за тишиной.
Так и осталась. И теперь они живут вдвоём, эти две женщины, будто две свечи в одной божнице. Дружно справляются с хозяйством: одна за скотиной, другая по дому. Вечером, при тусклом свете лампы, читают Псалтирь.
— Многие, ищущие уединения, не выдерживают и месяца, — поясняет духовный отец Агафьи, иерей Игорь Мыльников.
— Тайга сурова, звери рядом, да и строгость самой Агафьи Карповны, её распорядок — не каждому по силам. Она как игуменья в своей пустыни. Валентина, видно, из другого теста. Это не просто помощь по дому. Это — событие. Разделённое стояние.
И это стояние сейчас особенно ценно. Совсем недавно, в конце декабря, тишину заимки вновь разрезал настораживающий гул.
Не гости на сей раз, а тревога. У Агафьи Карповны разыгрались старые боли в коленях. Восемь десятилетий жизни, из которых большая часть — в трудах на земле, в сырости, на холоде, давали о себе знать злой, ноющей памятью.
— Валентина, — сказала она, с трудом поднимаясь с лавки.
— Надо бы послать весточку. Колени совсем одолели.
Весточку отправили через редких охотников. А уже через несколько дней вертолёт, организованный директором заповедника «Хакасский» Виктором Непомнящим, садился на знакомую поляну. Из кабины вышел фельдшер с аптечкой.
— Агафья Карповна, снова от госпитализации отказываетесь? — спросил он, уже зная ответ.
— Зачем мне там? — махнула она рукой.
— Здесь мой дом. Знаю я, что помогает. Диклофенак да мазь согревающая.
Привезли не только лекарства, но и практичную помощь: мешок муки, крупы, соль, корма для коз и собак. И, конечно, гостинцы для кошек.
— Спаси Христос, — говорила Агафья, принимая коробки.
— Животины-то мои тоже не должны из-за меня страдать.
И помощь пришла вовремя. Через несколько дней после приёма лекарств боль отступила, стала терпимой. Агафья снова могла выходить во двор, кормить своих питомцев. Она стояла, опираясь на палку, и смотрела, как Валентина ловко орудует топором, колет плахи.
— Сильная ты, — заметила Агафья.
— Не силой, а сноровкой, — улыбнулась та в ответ.
— Вам бы, матушка, поберечься теперь.
— Поберегусь, — кивнула отшельница.
— Надо ведь до весны дожить. До Пасхи. Тогда, глядишь, и митрополит снова пожалует.
И она смотрела на своё маленькое царство: на дымок из трубы, на запорошенный снегом козлятник, на кошку, свернувшуюся клубком на завалинке. Здесь, в этой суровой, но честной тишине, шёл её год.
Год поста и молитвы, боли и облегчения, одиночества и нежданного товарищества.
Год, отсчитываемый не числами на календаре, а восходами над тайгой, глубиной снега у порога и тихим мерцанием восковой свечи перед ликом Спаса Нерукотворного.