Первый день после катастрофы начался не с рассвета, а с медленного, грязного прояснения. Свет был тусклым, пепельным, как будто солнце пряталось за вечным слоем пепла и пыли. Вера ехала медленно, объезжая брошенные машины, превратившиеся в металлические надгробия. Некоторые были пусты, другие — нет, и она научилась не смотреть в их сторону, фокусируя взгляд на узкой полоске асфальта между искореженными кузовами. Она выработала ритуал, единственную нить, связывающую ее с надеждой: на каждой более-менее работающей заправке она заправляла канистру, если была хоть капля бензина, и оставляла записку. Куски бумаги, оторванные от старого блокнота для эскизов, казались теперь священными свитками. «Вера Соколова. Еду в сторону области. 07.10». Позже, словно боясь, что кто-то не поймет, добавила стрелку и номер трассы. Листов оставалось все меньше, и каждый отрывок был болезненной ампутацией части ее прошлой, нормальной жизни.
Города, мимо которых она проезжала, были похожи на раненых, издыхающих зверей. Темные, безглазые многоэтажки, редкие движущиеся огоньки — факелы или костры. Дым висел в воздухе едкой, горелой пеленой. Движение было только на выезде, и оно уже не было паническим — теперь это было усталое, обреченное ползение. На стихийных остановках, у колодцев на окраинах, она слышала отрывочные, обрывающиеся на полуслове разговоры. В городах нет воды. Нет света. Уже началось — люди пили сырую воду, ели что попало. Магазины опустошены в первые же часы, аптеки разграблены. И над всем этим, тяжелее дыма, висело ледяное предчувствие зимы. Она уже не была временем года. Она была приговором.
Вера сворачивала в деревни, искала колодцы. У некоторых уже стояли немые очереди из таких же, как она, с пустыми, тоскливыми глазами и бидонами. Вода была разной: в одних колодцах — чистая, леденящая до костей, в других — с болотным, тухлым духом. Несколько раз она видела сломанные источники — кто-то в отчаянии сорвался или намеренно испортил, чтобы другим не досталось. Она наполняла каждую пустую пластиковую бутылку, найденную в канаве, чувствуя, как вес воды в багажнике становится новой, самой честной валютой. Тяжелее и ценнее денег.
Второй день. Блокнот для эскизов, когда-то хранивший мечты о будущих интерьерах, стал тонким и жалким. Записки теперь были крошечными, скупыми до скрижалей: только имя, дата и стрелка направления. Дорога уводила все дальше от широких магистралей, вглубь области. Тишина здесь была иной — не мирной, а гнетущей, выжидательной. Ее нарушал лишь вой ветра в проводах и далекие, приглушенные взрывы, доносившиеся словно из-под земли.
Она проезжала мимо деревенских домов, и здесь картина была иной. На окнах, затянутых одеялами или фанерой, иногда мелькали лица. Не любопытные, а закрытые, полные немого недоверия и страха. Калитки были заперты на увесистые висячие замки, а у некоторых ворот стояли мужчины с самодельными кольями или охотничьими ружьями. Местные закрывали свой мир, свой скудный запас от потока чужих бед. Вера понимала их. В ее глазах они, наверное, видели ту же самую опасность — отчаянную нужду. Она лишь брала воду, и не подходила к домам ближе чем на сто метров. Еда — половина банки тушенки, кусок зачерствевшего хлеба — строго по расписанию, два раза в день. Собака и кошка делили свой скудеющий сухой паек. Ночью она спала в машине, загнанной в самую чащу придорожного перелеска, держа на коленях тяжелый шуруповерт. Сон был не сном, а забытьем, каждый шорох за окном вбрасывал в сознание укол адреналина. Вопрос «что делать?» трансформировался в другой, более страшный: «как жить?». Ответа не было. Были только автоматические действия: ехать, искать воду, экономить бензин, оставлять след.
Третий день. Последний лист. Он был маленьким, оборванным сбоку, с остатками карандашного наброска дивана. На заправке, больше похожей на заброшенный пост Апокалипсиса, не было ни топлива, ни людей. Только сломанный насос, сорванная дверь будки и ветер, бесцельно гуляющий между стойками. Вера приклеила последнюю записку скотчем к грязному, треснувшему стеклу. «Вера Соколова. 09.10. Свернула с трассы Р-... направо». Прямо, как она смутно помнила по карте, лежал еще один город, средних размеров. От него сейчас исходила почти физическая аура опасности — слишком большой, слишком голодный. Она повернула направо, на второстепенную дорогу.
Вера не понимала, где находится. Бумажной карты не было, навигатор — мертвый кирпич. Ориентировалась по солнцу, скрытому за тучами, и по общему направлению «прочь от всего». Асфальт под колесами быстро закончился, сменившись разбитой бетонкой времен ее детства.
Населенные пункты теперь встречались реже: хутора, вымершие деревеньки с покосившимися избами. Некоторые, однако, были неестественно оживлены: у домов стояло по несколько машин с номерами разных, иногда очень далеких регионов. Чувствовалась теснота, перенаселенность и напряжение, витавшее в воздухе, как запах гари. Дорога становилась все хуже, петляя между холмов с чахлым леском и низинами, заросшими бурьяном. Она проехала очередное село, где бетонка окончательно рассыпалась, упершись в стену леса. Тупик.
Небо, которое весь день было свинцово-мертвым, наконец не выдержало и разрезалось снизу доверху мелким, колючим, холодным дождем. Он заморосил лобовое стекло, стекая грязными ручьями, превращая мир за ним в размытое, безнадежное акварельное пятно. Это был конец пути. Сегодня.
Вера развернулась и доехала до последней улицы последней увиденной деревни. Остановилась у крайнего дома, где на крыльце под навесом сидел, не обращая внимания на дождь, старик. Лицо его было похоже на высохшую кору дерева. «Можно где остановиться? На ночь?» — спросила она, опуская стекло. Голос прозвучал хрипло и чужо. Старик даже не повернул головы, лишь мотнул ею: «Все занято. Даже у Федосовых в бане живут трое. Возвращайся, милая, назад. Нечего тебе тут».
Мысль вернуться — найти свою последнюю записку на разбитой заправке и изменить стрелку — мелькнула, как спасительная соломинка. Система. Нарушенный ритуал. Но дождь усиливался, превращая дорогу в хлюпающее месиво, темнело на глазах с пугающей скоростью, а сил — физических, душевных — ехать куда-то еще не оставалось совсем. Полное истощение. Она просто припарковалась на краю деревни, у старого, заброшенного поля, и положила голову на руки на руле. И тут, сквозь слепящие потоки на стекле и густую поросль бурьяна, заметила контуры чего-то квадратного, кирпичного. Не дом — слишком маленькое и правильное строение, одиноко стоявшее в поле.
Взяв фонарь и накинув капюшон, она вышла в промозглую, ледяную мглу. Ноги проваливались по щиколотку в размокшую землю. Она шла сквозь стену колючего репейника и высохшего лопуха, которые хлестали ее по ногам.
Кирпичные стены, некогда красные, а теперь выцветшие до грязно-рыжего, цвета ржавчины и старой крови, поросли мхом. Окна были наглухо заколочены кривыми, почерневшими досками. Входная дверь — когда-то, наверное, синяя — висела на одной нижней петле, перекошенная. Деревянный порог под ней сгнил и провалился внутрь, образовав черную пасть. Вера направила луч фонаря внутрь.
Пустота. Большая комната, пахнущая сыростью, столетней пылью, грибком и тлением. В углу — груда чего-то, что когда-то было бумагами, а теперь стало серой, мокрой трухой. С потолка, с открытых балок, свисали гирлянды паутин, толстые, как вуаль. Но крыша, на удивление, казалась целой. Сюда не доносился шум из деревни — ни голосов, ни лая собак. Не было видно света чужих окон. Было тихо, пусто, грязно и… сухо. Ритмичный стук капель по железной кровле был единственным звуком, но внутрь вода не проникала. Это был не дом. Это была нора.
Она толкнула дверь. Та с жалобным скрипом отъехала, прочертив по полу борозду в слое пыли и мусора. Вера осторожно переступила через провал. Под ногой что-то хрустнуло — стекло или кость. Звук гулко отдался в пустом помещении, пугающе громкий. Луч фонаря выхватил остатки стойки, полки. Здесь когда-то была контора. Лесничества? Сельсовета? Не важно.
«Здесь переночую», — прошептала она. Слова не вызвали эха, их поглотила сырая ткань тишины. Это не было решением. Это была капитуляция. Усталость накрыла с головой, тяжелая, как земля, заглушая даже страх. Она была слишком устала, чтобы бояться.
Она вернулась к машине, завела ее и, с трудом преодолевая хлюпающую грязь, подъехала почти вплотную к кирпичным стенам. Свет фар на миг озарил рыжую кладку, черные глазницы окон, дикие заросли вокруг — и выключился. Остался только монотонный, убаюкивающий стук дождя по железу. Звук первого, самого временного приюта.
Продолжение ...