В деревне Осиновка, что притулилась на высоком берегу тихой речушки, стоял на отшибе аккуратный бревенчатый домик Федосьи Игнатьевны.
Дом был крепкий, под новой жестяной крышей, с резными наличниками, которые хозяйка каждое летно заново подбеливала.
И сад вокруг — загляденье: яблони, груши, вишни гнулись под тяжестью плодов, грядки ровными рядами уходили к лесу, в теплицах краснели помидоры даже в октябре.
Федосья Игнатьевна, женщина лет шестидесяти с хвостиком, славилась на всю округу как образцовая хозяйка и как скупая душа.
Жила она одна. Муж Степан умер десять лет назад от скрытого воспаления легких, дети — дочь в городе, а сын на Севере — наведывались к ней очень редко.
А вот родни в самой Осиновке хватало: сестра покойного мужа, Агафья, двоюродные племянники, их дети и еще куча других.
Все они в разное время приходили к Федосье, и каждый визит превращался для хозяйки в испытание.
— Опять придут, есть просить будут, — ворчала она про себя, завидев на дороге знакомые фигуры.
И начиналась спешная подготовка: самое вкусное — варенье пяти сортов, соленые грузди, копченое сало, свежие булки — все пряталось в подпол, в темные углы, в запертые шкафы.
На стол выставлялось самое простое: черный хлеб, соленые огурцы, картошка в мундире.
Иногда, если гости были особенно настойчивы, появлялась селедка, порезанная на мелкие кусочки.
— Федосья, а пирожков-то не испекла? — спрашивала Агафья, пухлая, добрая женщина, приходящая с внучкой Маринкой. — У тебя они всегда вкусные и румяные.
— Да куда мне, одной-то, — отмахивалась Федосья. — На старости лет только и успеваю, что картошку варить. Да и мука нонче дорогая. Денег не напасешься.
— А у тебя же, слышно, вишни уродились знатные, — вступал в разговор племянник Петр, мужчина лет сорока, работавший в соседнем колхозе комбайнером. — Мы бы с детками пособирали, помогли тебе. Да и они бы наелись досыта.
— Да что вы, пусто все, птицы поклевали, — лгала Федосья, избегая взгляда. — Вообще ничего нет.
Дети, приходящие с родней, с тоской смотрели на сад, где за забором алели спелые вишни.
Но сказать ничего не смели — Федосья Игнатьевна строгая, могла побраниться и выгнать.
Однажды летом вся родня собралась на поминки по общему деду, который дожил до девяносто девяти лет.
После кладбища все направились к Федосье — дом у нее самый большой, места всем хватит.
Хозяйка, увидев, что толпа засобиралась к ней, чуть не упала в обморок и даже сначала хотела сделать вид, что идет не домой.
— Тетя, — обняла ее племянница Ольга. — Мы к тебе пойдем, посидим, помянем старика...
Федосья засуетилась, но глаза ее бегали тревожно. Пока гости рассаживались во дворе под яблоней, она металась по дому, пряча все, что казалось ей слишком ценным для посторонних ртов.
В погреб спустилась — убрала банки с малиновым вареньем и моченой земляникой.
В буфете заперла свежий мед и орехи. Наконец, женщина накрыла на стол: позавчерашний хлеб, соленые бочковые огурцы, вареная картошка, килька в томате из жестяной банки. Да еще компот из сухофруктов, но и тот разбавила водой.
— Прошу, садитесь, чем богата, как говорится, — сказала она, но голос прозвучал фальшиво.
Родственники ели гостинцы молча. Дети ковыряли вилкой картошку. Агафья вздохнула:
— Федосьюшка, а помнишь, как Степан, царство ему небесное, нас угощал? Шашлык делал, самогонку свою яблочную ставил. Весело было.
— Время другое теперь, — сухо ответила Федосья. — Не до гулянок.
Петр, выпив компоту, поставил стакан и посмотрел на тетку прямо:
— Тетя Федосья, мы к тебе не как на пир пришли. Помянуть хотели. А ты с нами как с попрошайками. У меня вот дети твои вишни в саду видят, слюнки текут, а ты говоришь — птицы поклевали. Да ведь видно же, что ветки ломятся!
В доме повисла неловкая тишина. Федосья покраснела, потом побледнела.
— Мой сад, что хочу, то и делаю, — выпалила она. — Не нравится — дверь там!
Люди стали подниматься и сухо прощаться. Уходили с обидами, с горькими чувствами. Ольга на пороге обернулась:
— Тетя, мы ведь родня. Не чужие. Но если тебе с нами тяжело, мы больше не придем.
— И не надо, — бросила им вслед Федосья, но когда дверь закрылась, опустилась на лавку и долго сидела, глядя в пустоту.
*****
Прошел год, другой. Родня, действительно, перестала к ним ходить. Сначала Федосья чувствовала облегчение: наконец-то никто не съест ее припасы, не будет смотреть голодными глазами на богатства.
Она варила варенье ведрами — и убирала в погреб. Сушила грибы — и складывала в мешки.
Солила огурцы, квасила капусту — и все это копилось, копилось и копилось...
Но постепенно одиночество начало давать о себе знать. Раньше, как бы скупо она ни поступала, в доме иногда звучали голоса, смех детей, споры взрослых...
Теперь — лишь тиканье старых часов да скрип половиц. Она начала разговаривать сама с собой, с котом Васькой, с растениями в огороде.
Однажды осенью, когда сад полыхал багрянцем и золотом, Федосья решила сварить яблочный компот.
Полезла в погреб за сахаром — и увидела полки, ломящиеся от консервации. Трехлитровые банки с помидорами, огурцами, лечо, салатами, баночки с вареньем: малиновым, клубничным, смородиновым, вишневым.
Все это стояло нетронутым с прошлых лет. "Зачем?" — впервые мелькнула у нее мысль.
Она взяла банку вишневого варенья, поднялась в дом и открыла ее. Аромат лета ударил в нос.
Федосья налила себе в чашку, попробовала. Вкусно, сладко. Но есть одной было... пусто.
Она представила, как могла бы позвать внучку Маринку, ту самую, что с тоской смотрела на вишни, угостить ее этим вареньем с горячими блинами, услышать звонкий смех. Федосья отложила ложку. Есть не хотелось.
*****
Наступила зима. Снег замел дороги, изолировав ее дом еще больше. Однажды, в метель, у нее неожиданно закончилась соль.
Нужно было идти к соседке, Матрене, которая жила через три дома. Матрена, женщина простая и душевная, встретила ее радушно:
— Федосья Игнатьевна, заходи, проходи! Озябла, наверное. Самоварчик как раз закипает.
В чистой, уютной горнице пахло хлебом и чем-то домашним. На столе стояла тарелка с пирогами.
— Садись, гостьей будет, — усадила Матрена. — А соль бери, сколько надо.
За чаем Матрена разговорилась:
— А у меня вчера внуки были. На лыжах приехали. Так накормила их, еле встали из-за стола. Говорят: "Бабушка, у тебя всегда так вкусно". А я думаю: кого же еще кормить-то, как не родных?
Федосья молчала, сжимая в руках теплую чашку.
— А твоя-то родня как? — спросила Матрена. — Петр, Ольга... не видно их давно.
— Да... не заходят, — тихо сказала Федосья.
— Жаль. Родня — она ведь как корни у дерева. Без нее и крона засохнет.
Вернувшись домой с пачкой соли, Федосья долго стояла у окна, глядя на занесенный снегом сад.
Слова Матрены звенели в ушах: "Кого же еще кормить-то, как не родных?" А кого кормила она?
Кота? Саму себя? Да она и сама-то ела словно птичка, все берегла, копила "на черный день".
А черный день, получается, уже настал. Только чернота эта была не от голода, а от тишины.
Весной, когда сошел снег и набухли почки, Федосья совершила нечто необычное.
Она испекла большой вишневый пирог по рецепту своей матери, тому самому, что когда-то сводил с ума всю родню, поставила его на стол в горнице и села ждать того, что кто-нибудь зайдет.
Что Агафья по привычке заглянет, что Петр заедет по дороге или Ольга с детьми завернет.
Но никто не приходил. День прошел. Пирог остыл. На следующий день она отрезала себе кусочек.
Было вкусно, но горечь стояла в горле. Она вспоминала, как несколько лет назад Ольга приезжала с детьми, и мальчик смотрел на вишни в саду.
А она сказала: "Нельзя, еще не созрели". Хотя вишни были спелыми, рубиновыми.
— Зачем? — снова спросила себя Федосья. — Кому я все берегла?
Она поняла, что боялась не того, что у нее что-то отнимут, а того, что эти люди, ее родня, придут в ее жизнь и останутся в ней.
Потребуют внимания, времени, душевных сил. А она, закоснев в своем одиночестве, считала, что проще откупиться куском хлеба или вовсе прогнать. Но прогнав, сама осталась ни с чем.
*****
Лето снова пришло в Осиновку. Вишни уродились на славу — такие, что ветки к земле клонились.
Федосья смотрела на них и вдруг приняла решение. Она надела свой лучший платок, взяла большую корзину и пошла по деревне.
Первой зашла к Агафье. Та жила одна в маленькой хатке. Увидев Федосью, удивилась, но впустила.
— Здравствуй, Агафья, — сказала Федосья, и голос ее дрогнул. — Я... вишни собрала. Много. Думала, тебе отнести.
Она поставила на стол корзину, полную до краев темно-красных ягод. Агафья смотрела то на вишни, то на Федосью. В ее глазах было недоумение и какая-то жалость.
— Спасибо, — наконец сказала она. — Заходи на чай.
— Не могу, — покачала головой Федосья. — Мне еще... к Петру нужно и к Ольге.
Она вышла, оставив Агафью в раздумьях. Петр жил на другом конце деревни. Когда он открыл дверь, его лицо стало каменным.
— Тетя. Что привело?
— Петя, я... вишни тебе принесла. Уродились же у меня... — она говорила сбивчиво, неловко протягивая корзину.
Петр молча взял корзину, заглянул в нее.
— Поздно, тетя, — тихо сказал он. — Дети выросли. Уже не просят вишен у чужих заборов.
— Они же не чужие... — начала Федосья, но Петр перебил.
— Для них — чужие. Они к тебе приходили — ты их как попрошаек встречала. Они помнят. Извини.
Дверь закрылась. Федосья постояла на крыльце, потом медленно пошла к дому Ольги.
Но, не дойдя, остановилась. Силы оставили ее. Она поняла, что нельзя за один день разрушить стену, которую строила годами.
Вернувшись домой, женщина села на крыльцо и посмотрела на свой прекрасный, изобильный сад.
Пчелы гудели, птицы пели, а солнце ласкало землю. И вся эта красота, все это богатство было абсолютно бессмысленным, потому что некому было сказать: "Посмотри, какая яблоня расцвела!", некому подать тарелку с душистой клубникой, не с кем разделить первый огурец с грядки...
Слезы, давно забытые, медленно поползли по ее морщинистым щекам. Она плакала не о вишнях, не о пирогах и не о спрятанном варенье.
Женщина плакала о времени, которое безвозвратно ушло. О тех минутах, когда она могла бы просто сказать: "Садитесь, дорогие, сейчас всех накормлю", о детских улыбках, которые отвергла, о родственных связях, которые оборвала своими руками.
С тех пор Федосья изменилась, но было уже поздно. Она стала раздавать выращенное соседям, отвозить в церковь, в дом престарелых в райцентре.
Но это была уже не радость щедрости, а попытка заглушить внутреннюю пустоту.
Иногда, накрывая на стол для себя одной, она ставила лишнюю тарелку — для гостя, который так и не приходил.
А в погребе все так же стояли ряды банок, медленно покрываясь пылью, как памятники ее скупости и как напоминание о том, что еда, не разделенная с близкими, становится просто набором продуктов.
А дом, в котором не звучат голоса родных, — просто строением из бревен и кирпича.
И в тихие вечера, когда ветер шумел в кронах яблонь, ей казалось, что она слышит отголоски смеха, стук посуды, обрывки разговоров — все то, что когда-то могло бы наполнить ее дом жизнью.
Однако это были лишь воспоминания о возможностях, которые были упущены навсегда...