Ядовитое молчание после притчи о виноградарях прервалось не раскаянием, а новой, изощрённой атакой. Первосвященники и книжники, посрамлённые публично, не ушли. Они скрылись в тени колоннады, чтобы перестроиться и направить новую, особую силу. На этот раз их оружием должна была стать не грубая мощь авторитета, а отточенная тактика политической провокации.
К Иисусу подошла делегация, которая удивила бы любого знатока иерусалимской политики. Фарисеи, ревностные хранители веры, ненавидящие римское господство, и иродиане, придворная партия, презираемая народом за сотрудничество с оккупантами, теперь стояли вместе. Их союз, мгновенный и циничный, показывал отчаяние и страх. Если Его нельзя было обвинить в богохульстве, Его следовало представить врагом государства.
Они подошли не с криками, а с льстивыми улыбками, которые были страшнее злобы. «Учитель!» — начали они, кланяясь. «Мы знаем, что Ты искренне учишь пути Божию, не обращая внимания на лица. Ты не смотришь на человеческие лица». Каждое слово было ядом, скрытым за признанием. Они признавали в Нём то, что ненавидели в себе: неподкупность. Это показное почтение было ловушкой, забрасываемой в Его доверие.
И затем — главный удар, отточенный в задних комнатах Синедриона: «Позволительно ли платить подать кесарю? Платить нам или нет?»
Вопрос повис в воздухе, как острый клинок. Весь двор замер. Простой народ, ненавидящий римский налог, затаил дыхание. Это была ловушка, совершенная в своей двойственности. Скажи «да» — и Ты предатель народа. Скажи «нет» — и Ты мятежник. Один намёк римским патрулям — и дело закончится не спором, а крестом.
Иисус стоял неподвижно. Его взгляд, недавно горевший пророческим огнём, теперь был проницательным. Он видел не только вопрос, но и механику лицемерия. «Что искушаете Меня?» — произнёс Он, срывая с них маску.
Но Он не дал прямого ответа. Вместо этого Он сделал гениальный ход. «Принесите динарий, чтобы я увидел», — сказал Он. Это требование было унизительным. Эти «ревнители Закона» должны были достать символ всего, что презирали: римскую монету. Монету с изображением императора Тиберия и кощунственной надписью. Монету, которая сама была идолом, оскверняющим святую землю.
Они принесли монету. Она блеснула на ладони. Вся толпа видела её.
«Чьё это изображение и надпись?» — спросил Иисус.
«Кесаревы», — ответили они.
Тогда прозвучали слова, разорвавшие их искусственную дилемму: «Отдавайте кесарю кесарево, а Богу — Божие».
Это не был компромисс. Он отделил гражданский долг от абсолютного долга человека перед Богом. Он не благословил империю, но и не призвал к бунту. Он указал на главную реальность: человек, имеющий в кармане образ кесаря, обязан ему монетой. Но человек, носящий образ Божий, принадлежит только Богу. Вопрос о налоге показался мелким на фоне этого разделения.
Ответ был настолько точен и превосходил их ожидания, что они были поражены. «И дивились Ему», — пишет евангелист. Они были ошеломлены злобой. Их оружие дало осечку. Их ловушка захлопнулась пусто. Они не получили ни слова для обвинения, ни жеста для дискредитации.
Они снова отступили, унося блестящий динарий — немой упрёк их сделке с миром. А Иисус оставался в свете, падающем между колонн. Он доказал, что Его Царство не от мира. Мир со всей своей хитростью не мог Его ни поймать, ни понять. Теперь Его путь вёл к единственному долгу: отдать Богу всего себя.