Дождь стучал по крыше дома моего детства, словно отбивая такт для похоронного марша. Отец лежал в гробу, непривычно строгий в своем последнем костюме, а я, Алексей, тридцатилетний мужчина, чувствовал себя потерянным мальчишкой. Мы были с ним как кремень и огниво — две противоположности, которые порождают искру. Он — молчаливый, основательный, инженер до кончиков пальцев. Я — блогер, живущий в мире громких слов и ярких кадров. Но эта искра была тем, что я называл любовью.
Мама умерла пять лет назад, и с тех папа словно закрылся в раковине. Я звонил, приезжал, но он был как тень:
— Всё в порядке, сынок. Работа. Не переживай за меня.
Я и не переживал. Я думал, что знаю его. Оказалось, я не знал ничего.
Разбирать его вещи после похорон было пыткой. В ящике старого письменного стола, под стопкой технических чертежей, моя рука наткнулась на холодный металл ключа и тонкую папку. В папке — документы на квартиру в соседнем городе, в двух часах езды. Городке, о котором отец никогда не упоминал. А еще фотография. На ней он, моложе, счастливее, чем я видел его когда-либо, обнимал женщину с темными волосами. И рядом девочка-подросток с его ясными, серыми глазами.
Мир перевернулся. Почва ушла из-под ног. Вторая семья? Соседний город. Все эти годы молчаливой тоски по маме, его замкнутости — всё это была ложь? Горе сменилось леденящей яростью. Он не горевал. Он просто жил другой жизнью, где, возможно, был другим человеком — улыбчивым, открытым.
Я сел в машину, не раздумывая. Ключ сжигал ладонь. Мне нужно было всё увидеть своими глазами. Снести эту стену лжи, которую он выстроил между нами.
Квартира находилась в типовой панельной девятиэтажке. Сердце бешено колотилось, когда я вставлял ключ в замок. Он подошел. Дверь открылась в тишину и полумрак. В воздухе витал сладковатый запах лекарств и лаванды.
Женщина с фотографии, теперь значительно постаревшая, с сединой в волосах, сидела в кресле у окна. Она смотрела на меня не испуганно, а с каким-то бесконечным усталым пониманием.
— Ты Алексей, — сказала она. Не вопрос, а утверждение. Голос у нее был тихий, но твердый.
Я не нашел слов. Просто стоял на пороге, сжимая в кармане тот самый снимок.
— Я Мария. Заходи. Он… он говорил о тебе. Часто.
— Говорил? — выдавил я. — А о вас он мне не говорил ни слова. Ни разу.
Мария кивнула, ее глаза блестели. — Так было нужно. Садись, Алексей. Ты пришел за правдой. Я тебе её расскажу. Но это не та правда, которую ты ждешь.
Я опустился на краешек дивана, чувствуя себя непрошеным гостем в собственном кошмаре.
— Мы познакомились с твоим отцом семь лет назад, — начала она. — Когда моей Леночке поставили диагноз. Лейкоз. Мой муж не выдержал и ушел. А твой отец… он появился как ангел-хранитель. Он был волонтером в фонде помощи онкобольным детям. Он помогал нам с бумагами, с поиском лекарств, возил Лену на процедуры. Он стал для нее другом, почти отцом.
Я слушал, не веря своим ушам. Волонтер? Отец? Этот суровый, неразговорчивый человек?
— Но почему секрет? Почему всё это в тайне? — спросил я, и в голосе снова зазвучала злость.
— Потому что я его умоляла об этом, — тихо сказала Мария. — Твоя мама… она была очень больна. Рак. Твой отец разрывался между двумя самыми страшными фронтами в своей жизни. Между умирающей женой и умирающим ребенком, которому он дал надежду. Он сказал, что не может бросить нас. Но и огорчать твою маму, вызывать лишние вопросы, ревность, подозрения в такое время… он не имел права. Он носил этот крест молча. Всё его спокойствие, его отстраненность — это была не вина, а огромная, неподъемная тяжесть. Он сгорал заживо, Алексей. Ради всех нас.
В этот момент в комнату вошла та самая девочка с фотографии — Лена. Худая, бледная, но с тем же пронзительным взглядом.
— Это он? — тихо спросила она у матери. Та кивнула. Лена подошла ко мне. Вы похожи. Он… он часто показывал мне ваши видео. Говорил, что вы знаменитый. Он вами так гордился.
У меня перехватило дыхание. Он смотрел мои блоги? Гордился? Он никогда не говорил этого мне.
Лена протянула мне толстую тетрадь в клеенчатой обложке. — Он вел для вас дневник. Говорил, что когда-нибудь вы всё поймете.
Я с дрожью в руках открыл первую страницу.
— 15 сентября. Сегодня у Лены была тяжелая химия. Держалась молодцом. Вечером звонил Алексею. Он рассказывал о своей поездке в Казань. Злился, что я опять «упускаю его успехи». Как же я хочу сказать ему, что его успех — единственное, что греет меня в эти дни. Но нельзя. Не сейчас.
— 3 января. Света (жена) сегодня немного улыбалась. Сказала, что суп вкусный. Это маленькое чудо. Алексей выложил новый ролик. Набрал сто тысяч просмотров. Мой мальчик. Если бы он знал, как я им горжусь…
— 10 апреля. Сегодня похоронил Свету. Мир рухнул. Алексей сжег себя изнутри. Хочу обнять его, сказать, что мы вдвоем справимся. Но я должен сначала помочь Лене. Остался последний, самый рискованный протокол. Я не могу подвести ни его, ни их. Простите меня все.
Страница за страницей. День за днем. Двойная жизнь, которая оказалась не ложью, а двойным подвигом. Он не делил себя между двумя семьями. Он отдавал всего себя двум очагам чудовищной боли, пытаясь хоть как-то ее уменьшить. Его молчание было не обманом, а щитом для всех, кого он любил.
Я поднял глаза на Марию. Слезы текли по ее лицу. — Он спас Лену, — прошептала она. — Последний протокол помог. Она в ремиссии. Он дождался. Он знал.
Я сидел с этой тетрадью, этой летописью его тихого героизма, и чувствовал себя последним дураком. Я злился на него. Считал его предателем. А он в это время тащил на своих плечах целый мир, никому не позволяя увидеть свою ношу.
Неожиданный поворот был не в том, что у отца была вторая семья. А в том, что этой «семьей» оказались люди, которым он, как святой, нес свет в самый темный час их жизни. А его настоящая семья — я и мама — были его тихой, главной болью и самой большой гордостью.
Я уехал из того города не с чувством разоблачения, а с чувством стыда и пронзительного, запоздалого понимания. Я вернулся в наш пустой дом, сел в его кресло и открыл дневник отца на последней записи.
— Сегодня видел во сне Алексея. Таким, каким он был в детстве. Смеялся. Надеюсь, когда-нибудь он простит меня за все мои молчания. А я… я просто очень люблю его. Моего мальчика. Моего знаменитого сына.
Дождь за окном стих. И в тишине я наконец-то услышал его голос. Не молчание, а целую жизнь, полную любви, о которой я так кричал в своих блогах и которую он так тихо и мужественно прожил.
Отец прожил не двойную жизнь. Он прожил одну, но настолько огромную, что ее хватило бы на двоих. И теперь мне предстояло научиться жить с этим знанием. И простить. В первую очередь — себя.