Солнечные лучи играли на хрустальной вазе с пионами, отражались в полированной поверхности стола и ложились теплыми пятнами на вышитую скатерть.
На кухне пахло свежей выпечкой и чем-то ванильным. Анна, поправляя салатник с "Оливье", чувствовала легкое волнение, смешанное с усталостью.
Сегодня воскресный семейный ужин, первый за последние два месяца, когда все собрались вместе: она, муж Денис, их дети — семилетний Тимофей и пятилетняя София, и, конечно, свекровь, Елена Ивановна.
— Я помогу? — Денис обнял ее сзади, поцеловал в шею.
— Почти все готово. Попроси детей вымыть руки. Твоя мама принесла свои салаты, они уже в холодильнике.
— Опять? — Денис скривился. — Я же просил ее не утруждаться.
— Ты же ее знаешь. "Молодая не умеет готовить по-настоящему", — Анна передразнила с легкой усмешкой, но в голосе прозвучала затаенная обида.
Елена Ивановна вошла на кухню с важным видом, неся тарелку с еще одним салатом, который, судя по всему, только что извлекла из сумки-холодильника.
— Вот, Аннушка, поставь на стол. Селедка под шубой. По фирменному рецепту, с яблочком. Дениска его с детства обожает.
— Спасибо, Елена Ивановна, — вежливо улыбнулась Анна, принимая тарелку. Салат выглядел… обыкновенно. Сметанный слой слегка порозовел у краев, но Анна списала это на свеклу.
Стол ломился от яств. Помимо "Оливье" Анны и запеченной курицы с травами, красовались три салата свекрови: та самая шуба, "Мимоза" и мясной салат с грибами и солеными огурцами.
Елена Ивановна, заняв почетное место во главе стола, с гордостью окинула взглядом свои творения.
— Вот это по-нашему, по-советски, сытно! Не то что ваши нынче салатики с рукколой, — провозгласила она, щедро накладывая "Мимозу" Денису. — Ешь, сынок, вспомни детство.
— Мам, я уже взрослый, порции поменьше, — засмеялся Денис, но тарелку взял.
Дети, уставшие от ожидания, набросились на еду. Тимофей, подражая отцу, попросил "тот, с рыбочкой", а София потянулась к яркой "шубе".
— Можно я только картошечку и яичко? — спросила она.
— Ешь все, внученька, полезно! — авторитетно заявила Елена Ивановна и положила девочке пару полных ложек.
Анна ела без аппетита, пробуя понемногу. "Шуба" отдавала легкой тяжестью, привкусом, который она не могла определить — то ли селедка была слишком соленой, то ли что-то еще.
Мясной салат тоже казался странным, майонез в нем как будто расслоился. Но она промолчала.
Не хотелось ссоры, не хотелось омрачать и без того шаткий мир со свекровью. Денис ел с преувеличенным удовольствием, хваля маму. Дети доели свои порции до конца.
— Бабушка, а можно еще этого салатика с рыбкой? — попросил Тимофей.
— Видишь, Анна, — торжествующе сказала Елена Ивановна, — ребенку нравится! Настоящая еда!
Анна лишь кивнула, с беспокойством глядя, как сын съедает вторую порцию. Пир шел своим чередом.
Они обсуждали школу, работу, соседей. Но уже через час после ужина Тимофея стошнило.
Девочка тоже пожаловалась на боль в животе. Паника, тихая и липкая, охватила Анну.
— Наверное, переел, — махнул рукой Денис, но в глазах читалось беспокойство.
— Не может быть! Мои салаты всегда свежие! — обиженно сказала Елена Ивановна. — Это, наверное, твоя курица с травами, Анечка. Детям острое вредно.
К полуночи стало ясно, что это не просто несварение. Температура у обоих детей подскочила до 39, началась многократная рвота, София плакала от режущих болей.
Денис, бледный, звонил в "Скорую". Елена Ивановна суетилась на кухне, предлагая то активированный уголь, то марганцовку.
— Не надо ничего, мама! — резко сказала Анна, впервые за много лет повысив на свекровь голос. — Им нужен врач!
В инфекционном отделении царила ночная тихая суета. Врач, усталая женщина лет пятидесяти, опрашивала Анну.
— Что ели? Все подробно.
Анна перечислила. Врач подняла бровь, услышав про салаты.
— Домашние? Когда приготовлены?
— Я... не знаю. Их приготовила свекровь.
— Спросите. Это важно.
Анна вышла в коридор, где Денис и Елена Ивановна сидели на жесткой скамье.
— Елена Ивановна, врач спрашивает, когда вы приготовили салаты?
Свекровь оторвала взгляд от пола. В ее глазах мелькнуло что-то, похожее на страх.
— Вчера... Ну, позавчера. Зачем это?
— Мама, правда? — в голосе Дениса прозвучала паника.
Он знал ее интонации с детства. Елена Ивановна заерзала на месте.
— Ну... "Мимозу" и мясной я делала в среду. А "шубу"... в понедельник. Но они же в холодильнике стояли! В идеальных условиях! И майонез с уксусом — это же консерванты натуральные!
Анна в ужасе отшатнулась. Понедельник. До воскресенья. Пять дней. Салаты с майонезом, с вареными овощами, с селедкой...
— Боже мой... — прошептала она. — Вы... вы дали это детям?
— Я не думала, что... Они же не испортились! Я сама ела! — голос Елены Ивановны дрогнул.
— Вы ели по чуть-чуть, у вас другой организм! А они — дети! — крикнула Анна, и слезы хлынули из ее глаз потоком, который она сдерживала все эти часы.
Диагноз был краток: острая пищевая инфекция, отравление испорченными продуктами.
Детей положили под капельницы. Маленькая София, с трудом открывая глаза, спросила:
— Мама, все же будет хорошо?
— Да, солнышко, конечно, — Анна целовала ее горячий лоб, сжимая в своей холодной руке маленькую ладошку. — Все будет хорошо.
Денис стоял у окна, спиной к палате и к матери, которая тихо плакала в коридоре. Его плечи были напряжены до дрожи.
— Как ты могла? — его голос, обращенный к матери, был глухим и чужим. — Я просил тебя ничего не приносить к нам! Ты всегда знаешь, как лучше. Всегда! И вот результат.
— Денис, сынок, я хотела как лучше... Экономила. Столько продуктов осталось после приема гостей... Выбросить жалко. Я думала, все пройдет...
— Детей не жалко? — обернулся он. Его лицо исказила гримаса боли и гнева. — Моих детей? Ты слышала, что спросила София?
Мать ничего не ответила. Наступили самые долгие сутки в их жизни. Анна не отходила от детей.
Денис метался между больницей, домом и аптекой. Елена Ивановна сидела в приемном отделении, словно приговоренная, отвергнутая всеми.
Она пыталась заговорить с Анной, когда та каждые полчаса выходила попить воды из кулера.
— Аннушка... Прости меня старую, глупую...
— Я не могу сейчас, Елена Ивановна, — Анна даже не взглянула на нее. — Я не могу даже думать о вас. Я думаю только о них.
На третий день детям стало лучше. Температура спала, они понемногу начали пить и даже улыбаться.
Врач разрешила им есть легкий бульон и сухари. Кризис миновал. Вечером того же дня, когда Тимофея и Софию перевели в общую палату, в больницу пришел Денис. Он выглядел постаревшим на десять лет.
— Мама уезжает, — тихо сказал он Анне. — К сестре в другой город. Я купил ей билеты.
Анна кивнула. Ни радости, ни облегчения она не почувствовала. Только пустоту.
— Она... она не хотела зла, — проговорил Денис, глядя в пол. — Это ее привычка. Беречь, экономить, ничего не выбрасывать. Ее так воспитали. Для нее выбросить еду — почти грех.
— Понимаю, — сказала Анна. И она, действительно, понимала. Но понимание не отменяло ужаса, который она пережила. — Наше поколение тоже знает цену еде, но мы знаем и цену безопасности. Знаем, что такое бактерии, что такое сроки хранения. Это не просто бережливость, Денис. Это... слепота.
— Я знаю, и она, кажется, тоже начала понимать. Когда увидела их здесь... Она в ужасе. Говорит, что не простит себе никогда.
— А я? — Анна посмотрела на него сквозь слезы. — Я смогу когда-нибудь оставить ее с детьми наедине? Смогу ли я есть с ней за одним столом? Я буду видеть... это.
— Не знаю, — честно ответил Денис. — Время покажет. Но сейчас... сейчас нам нужно быть вместе, — он кивнул в сторону кроваток, где дети, слабые, но живые, смотрели мультики на планшете.
В день выписки Елена Ивановна пришла в больницу. Она стояла в сторонке, с сумкой в руках, в которой лежали детские игрушки и яблоки.
— Я... я завтра уезжаю, — сказала она, не поднимая глаз. — Хотела... попрощаться.
Тимофей, наивный и уже почти здоровый, первым нарушил неловкое молчание:
— Бабушка, а ты больше не сделаешь тот салат с рыбкой?
Елена Ивановна всхлипнула, закрыв лицо руками.
— Нет, внучек. Не сделаю. Больше никогда.
Она подошла к Анне, пытаясь найти слова.
— Я... я все пересмотрела. Выбросила все запасы из холодильника. Даже варенье двухлетней давности. Научилась пользоваться этими... стикерами, чтобы писать дату, — она замолчала, борясь с рыданиями. — Простите меня, если сможете.
Анна посмотрела на свекровь, на своего мужа, на детей, которые уже готовы были обнять бабушку, забыв о боли. Ненависть ушла, осталась только усталость и жалость.
— Я не знаю, Елена Ивановна, — тихо сказала она. — Не знаю. Но вы останетесь их бабушкой. А я... Мне нужно время. Много времени.
Они вышли из больницы. Дети, держась за руки родителей, слабо передвигали ногами и щурились от света.
Елена Ивановна шла позади, на расстоянии. У машины она попрощалась и села в такси.