— София, это уже ни в какие рамки не вписывается! — возмущалась свекровь. — Я только что провела пальцем по полке. Знаешь, что там? На, смотри, вот этим вы дышите. Это нормально, по-твоему?
Я медленно вдохнула, не отрывая взгляда от ноутбука.
Был вечер пятницы. Я закрывала сложный проект, дедлайн горел, мозг был на последнем проценте заряда, и обсуждать пыль сейчас хотелось меньше всего на свете.
— Пыль, Антонина Ивановна? — предположила я ровным голосом, продолжая печатать.
— Грязь! Причём вековая! — торжественно объявила она, появляясь в дверях спальни, которая давно стала и моим кабинетом.
— Женщина должна хранить очаг, а не стучать по клавишам сутками! — повысила она голос. — Влажная уборка минимум три раза в неделю! И не спорь со мной!
Она стояла, уперев руки в бока — живая иллюстрация учебника по домострою.
Халат в цветочек, поджатые губы, взгляд человека, который уже вынес приговор.
— Антонина Ивановна, — спокойно сказала я, — я работаю. Я плачу ипотеку, покупаю продукты, оплачиваю коммуналку. Клининг приходит два раза в месяц. Этого более чем достаточно.
— Клининг?! — она фыркнула так, будто я выругалась. — Ты совсем с ума сошла? Чужие люди в доме — позор! Я в твои годы и на заводе работала, и троих детей растила, и дом блестел! А ты…
Она махнула рукой и, разворачиваясь, бросила через плечо:
— Сейчас Гоша придёт. Я ему всё расскажу. Пусть посмотрит, в каком свинарнике он живёт.
Я даже не ответила. Я уже знала, что будет дальше.
Тактика «бедная мать»
Гоша пришёл через полчаса. Уставший, выжатый, после двенадцатичасовой смены на складе.
И сценарий развернулся ровно так, как я ожидала.
Антонина Ивановна встретила его не ужином, а корвалолом в одной руке и мокрой тряпкой в другой.
— Сыночек… — начала она слабым, надломленным голосом, прижимая руку к груди. — Я больше так не могу. Мне тяжело… я задыхаюсь…
Гоша сразу напрягся.
Он ненавидел конфликты. Его стратегия выживания — сгладить, уступить, замолчать. Но с его матерью это никогда не работало.
— Мам, что случилось? — спросил он и бросил на меня быстрый, почти умоляющий взгляд.
— София меня совсем не уважает, — тут же сменила она интонацию, превращаясь из «умирающего лебедя» в обвинителя. — Я ей говорю: пыль, грязь, дышать невозможно! А она мне: «У меня работа». Какая работа важнее семьи?
Она всплеснула руками.
— Ты посмотри на плинтуса! Я сказала — уборка три раза в неделю, как штык! А она огрызается!
Потом она посмотрела на сына так, как умеют только матери.
— Гоша, ну скажи ей. Ты же мужчина в доме. Приструни жену.
Гоша посмотрел на меня.
В его глазах была одна просьба: «Сонь, ну протри ты эту полку, лишь бы она замолчала».
— Сонь, — сказал он вслух осторожно, — может, правда… маме помочь? Она пожилой человек, ей чистота важна для здоровья. Тебе сложно, что ли?
Вот он — момент, когда взрослый мужчина снова становится мальчиком, который боится расстроить маму.
Раньше я бы взорвалась.
Начала бы кричать, что я содержу этот дом.
Что Антонина Ивановна живёт у нас уже третий месяц.
Что у меня вообще-то своя жизнь.
Но я пять лет веду переговоры и знаю: эмоции здесь — слабость.
Ход конём
Я молча вышла из кухни и вернулась через минуту с папкой документов.
— Гоша. Антонина Ивановна, — сказала я пугающе спокойным голосом. — Присядьте, пожалуйста.
Свекровь напряглась.
Она ждала истерики, слёз, крика — это её стихия. Спокойствие выбивало её из привычной схемы.
— Помните, три месяца назад, — продолжила я, — когда вы, Антонина Ивановна, очень просили пустить вас пожить, потому что в вашей квартире «невозможно находиться из-за соседей»?
— Ну помню, — буркнула она. — И что с того? Я мать твоего мужа, я имею право…
— Конечно, — перебила я, открывая папку. — Гоша тогда сомневался. Он знал, что у нас с вами непростые характеры. Но я согласилась. При одном условии. Помнишь, Гош?
Муж побледнел. Он вспомнил.
Я достала лист бумаги.
Это не был нотариальный документ, но это было «Соглашение о временном проживании», составленное наполовину в шутку, наполовину всерьёз.
Тогда Антонина Ивановна так хотела переехать из своей хрущёвки в комфортную трёшку, что подписала всё не глядя, обозвав меня «бюрократкой».
— Пункт четвёртый, — зачитала я вслух. —
«Гость обязуется уважать уклад жизни принимающей стороны, не устанавливать собственные порядки, не критиковать ведение хозяйства и не вмешиваться в рабочий график владельца жилья».
Я положила лист перед ней.
— И пункт седьмой, — продолжила я, глядя прямо ей в глаза. —
«В случае нарушения пунктов 3, 4 или 5 гость обязуется освободить помещение в течение 24 часов».
— Ты… родную мать… выгонишь? — прошептала она, глядя на сына.
Гоша молчал. Он видел три подписи: мою, свою и её.
— Я никого не выгоняю, — сказала я тихо. — Я напоминаю о договорённостях.
Я закрыла папку.
— Эта квартира — моя добрачная собственность. Я работаю по десять часов в день, чтобы мы жили достойно. Вы живёте здесь бесплатно и на полном обеспечении. Единственное, о чём я просила, — не лезть в мой быт.
— У вас два варианта.
Вариант А: вы перестаёте устанавливать свои правила и жаловаться сыну. Мы живём как вежливые взрослые люди.
Вариант Б: завтра я вызываю вам такси до вашего дома. Ремонт у соседей, кстати, я проверяла — давно закончился.
Развязка
Антонина Ивановна уже открыла рот, чтобы закричать про неблагодарность и «я же добра желаю», но посмотрела на меня… и остановилась.
Впервые она увидела во мне не «девочку, которую выбрал сын», а хозяйку территории.
Она встала, театрально схватилась за сердце — рефлексы не пропьёшь — и сказала:
— Гоша, налей мне чаю. У меня давление.
Про уборку она больше не сказала ни слова.
На следующий день она сама протёрла пыль. Молча.
А через неделю съехала, сообщив, что соскучилась по своей герани.
Договор до сих пор лежит у меня в папке.
Иногда, когда границы начинают размываться, полезно напомнить людям:
любовь любовью, а правила общежития никто не отменял.