Жёлтый свет настенного фонаря уютно освещает крыльцо загородного дома. Мы сидим на диване, я доверчиво прижимаюсь к нему, желая отдаться без остатка. Он заботливо поправляет мягкий плед, в который закутал меня, вытаскивая из постели в ночную прохладу. Он хотел смотреть на звёзды, я считала это баловством и желала остаться в постели. Я ошибалась, звёзды – это прекрасно.
Он открывает вино, наливает его в бокал на высокой ножке, я протягиваю руку из-под пледа, стараясь не распахивать его, чтобы сохранить тепло, отпиваю, передаю ему. У нас всего один бокал, больше нам не нужно. Он, кажется, хочет произнести тост, но в этот вечер мне не до пафосных слов, поэтому я прижимаю палец к его губам. Он смеётся и целует палец. У него глубокий низкий смех, он обнажает зубы, немного запрокидывает назад голову, а у глаз появляются морщинки.
Я выпутываюсь из пледа, прижимаюсь к нему обнажённым телом, укутываю нас обоих. Он крепко обнимает меня, затем гладит ладонью мою щёку, смотрит мне в глаза, становится серьёзным.
— Сколько, милая? — спрашивает он. — Ты скажешь мне, какой у тебя лимит?
Он спрашивает, сколько безнаказанных убийств я могу совершить — право, дарованное жителям нашего мира. Мы все получаем разрешение на устранение людей. В течение суток после твоего двадцатого дня рождения, ты обязан оформить лицензию, выбрав любое число от ноля до пятидесяти. Ага, вы всё правильно поняли — можно совершенно законно лишить жизни аж пятьдесят человек. Это, блин, много! До хрена, я бы сказала.
Наверное, он ждёт, что я отвечу ему: «Ноль». Поверьте, есть глупцы, которые отказываются от своих прав, и таких немало!
Я не хочу его разочаровывать и произношу:
— Ноль, — невинно хлопаю глазами, глядя на звёзды.
Он чуть отстраняется, внимательно смотрит на меня. Я знаю, что я неотразима в этом мягком свете, и я беззастенчиво красуюсь перед ним.
— Ноль — это так... предсказуемо, — говорит он.
— Надеялась остаться с чистыми руками в этом жестоком мире.
— Нет, — он качает головой и снова укладывает меня к себе на грудь, — руки ты точно пачкать не боишься. Ты ревнива, мстительна, эмоциональна.
Я хмурюсь. Он чертовски прав, но не говорить же ему об этом.
— У тебя отменное чувство самоценности, здоровый эгоизм, живой ум, острый язык, — размышляет он. — Ноль? Нет, милая, ты определённо лукавишь. Такие девочки, как ты, всегда имеют козырь в рукаве.
Я загадочно пожимаю плечами и набираю в рот вино.
— А знаешь, милая, — он вплетает пальцы мне в волосы, притягивает мою голову к себе, целует в висок, — я боюсь попасть в твой список
— В какой? — я делаю вид, что не понимаю.
— В расстрельный, конечно же.
— Пока ты, вроде бы, не облажался, — беззаботно говорю я и понимаю, что выдала себя.
Он улыбается:
— Я и не облажаюсь. Это удивительно, но я чувствую, что ты — та самая. И ты никуда от меня не денешься.
— Семь, — сдаюсь я.
Он кивает, больше ни о чём не спрашивая. Я ничуть не жалею, что открылась ему. Больше всего на свете я хочу быть с ним откровенной, лежать у него на плече, пить вино из одного бокала, кутаться в плед, загадывать желание под падающую звезду и выбирать с ним коляску для наших будущих детей. Чёрт! Куда это меня понесло?
— А какое число назвал ты? — я не требую ответа, но надеюсь на него.
Он обхватывает руками моё лицо, смотрит в глаза, долго, молчит, потом грустно улыбается.
— Нет! — я неистово мотаю головой.
Плед сбивается, по моей коже пробегают мурашки, но не от холода, а от ужаса. Я знаю, что он мне скажет, но не хочу это слышать. Он открывает рот, чтобы ответить на мой вопрос, я забираюсь к нему на колени, затыкая его рот поцелуем. Он мягко отстраняет меня и поднимает руку, демонстрируя подмышку. Там я вижу то, что пугает меня больше всего на свете — татуировку, знак безлимитчика. Как я не заметила её часом раньше? Он выбрал безграничную свободу, таким, как он, можно убивать не считая.
Меня не волнует, скольких он убил и что при этом чувствовал. Мне плевать, кем были эти люди! Меня волнуют мои чувства. Ощущение потери только что обретённого смысла в жизни. Совсем скоро его не станет!
— Ты знаешь, милая, такие, как я, умирают в тридцать пять. У нас впереди семь счастливых лет, — говорит он. — Мы всё успеем.
— Семь лет жить обычной жизнью, засыпать и просыпаться вместе, зная точный час твоей смерти?! — кричу я. — А потом остаться одной? Этого ты хочешь для меня? Это пытка!
Я пью вино прямо из горлышка, не чувствуя его вкус. Он хочет согреть меня.
— Встану пораньше и приготовлю нам завтрак, — говорит он, забирает у меня бутылку, отпивает сам.
Он кажется беззаботным, но я-то знаю, что каждый наш рассвет, каждый завтрак — это неумолимая песчинка в песочных часах.