В полутёмной комнате, где пахло одеколоном и косметическими средствами, Олег сидел в кресле, словно манекен. Первый уголовник — с золотыми зубами и ленивой ухмылкой — расхаживал вокруг, поигрывая ножницами и кисточкой.
— Ну что, красавец, — протянул он, проводя пальцами по волосам Олега. — Сегодня сделаем тебя… особенным.
Олег не отвечал. Только ресницы дрогнули, когда уголовник наклонился ближе.
### Ритуал преображения
**1. Стрижка**
Уголовник накинул на плечи Олега пеньюар, щёлкнул ножницами — звук резанул тишину. Движения были уверенными, почти артистичными:
* срезал прядь — легко, будто играл;
* проводил расчёской, оттягивая волосы;
* время от времени фамильярно похлопывал Олега по щеке: «Сиди ровно, а то криво будет».
Олег закрыл глаза. Под мерные щелчки ножниц в груди разливалось странное тепло. Не удовольствие — **облегчение**. На мгновение он перестал быть мужем, отцом, жертвой. Он стал просто объектом заботы. Пусть извращённой, пусть унизительной — но *заботы*.
**2. Подкраска ресниц**
Когда стрижка была закончена, уголовник отложил ножницы, достал тушь.
— А теперь — изюминка, — хмыкнул он, беря Олега за подбородок.
Кисточка коснулась ресниц — лёгкое, почти нежное прикосновение. Уголовник приподнимал каждую ресничку, прокрашивал, отступал, оценивал, снова наносил.
— Вот так… — шептал он. — Чтобы взгляд был… пронзительный. Она любит пронзительный.
Олег чувствовал его дыхание на своём лице, холод кисточки, тепло пальцев. Внутри что‑то трепетало — стыд, смешанный с **наслаждением**. Он ненавидел себя за это, но не мог отрицать: ему нравилось. Нравилось, как чужие руки касаются его, как превращают его в «произведение искусства».
### Взгляд со стороны
Виктория и Артём стояли в дверях. Она — с каменным лицом, сжимая кулаки. Он — с глазами, полными ненависти и смятения.
— Мам… — прошептал Артём, не отрывая взгляда от отца. — Почему он… почему он не сопротивляется?
Виктория не ответила. Только губы дрогнули. Она видела, как Олег закрывает глаза, как его плечи расслабляются под руками уголовника. И в этот момент поняла: **он тонет**. Не в боли — в этом странном, извращённом утешении.
### Внутренний конфликт
Олег знал, что это неправильно. Знал, что должен сопротивляться, что должен ненавидеть эти прикосновения. Но где‑то в глубине души, под слоем стыда, тлела **искра удовольствия**.
*Это не я*, — шептал внутренний голос.
*Это слабость*, — вторил другой.
*Это капитуляция*, — безжалостно заключал третий.
Но тело не слушалось. Оно жадно впитывало каждое прикосновение, каждый комплимент уголовника:
— Вот так, красавчик. Теперь ты — её идеал.
### После
Когда ритуал был завершён, уголовник отступил, удовлетворённо хмыкнув:
— Готово. Теперь ты — произведение искусства.
Он хлопнул Олега по плечу и вышел.
Олег медленно поднял руку, провёл пальцами по свежеподстриженным волосам, коснулся ресниц. Ощущение было чужим, но… приятным.
Виктория подошла к нему. Её взгляд — холодный, пронзительный — скользнул по его лицу.
— Ты позволяешь им ломать тебя, — прошептала она.
Он не ответил. Только опустил глаза.
Артём стоял в стороне. В его взгляде — не жалость, а **гнев**. Не на отца — на мир, который заставляет его чувствовать это.
За окном медленно темнело. Город жил своей жизнью, равнодушный к их боли.
Но внутри этой комнаты, в этой маленькой крепости, **зарождалась новая борьба**.
Не против уголовников.
Против себя.