В квартире повисла тяжёлая, вязкая тишина. Дверь открылась без предупреждения — на пороге стояла **она**: высокая, с резкими чертами лица и цепким, холодным взглядом. Уголовница. В руках — набор инструментов: ножницы, краски, кисточки.
Виктория побледнела. Артём, стоявший рядом, вцепился в её руку. Олег замер в кресле, не в силах пошевелиться.
— Ну что, красавица, — ухмыльнулась гостья, бросая сумку на стол. — Пора и тебя в порядок привести.
### Начало «преображения»
Уголовница подошла к Виктории, схватила её за подбородок, повернула лицо влево‑вправо, оценивая.
— Волосы длинные… — протянула она. — Непрактично. И не в её вкусе.
Виктория попыталась отстраниться, но та лишь крепче сжала пальцы.
— Сиди ровно. Иначе будет больно.
Артём рванулся вперёд:
— Не трогайте её!
Уголовница даже не взглянула на него. Только хмыкнула:
— А ты помолчи. Не твоё дело.
### Стрижка
Ножницы щёлкнули — первая прядь упала на пол. Уголовница работала быстро, безжалостно:
* срезала длинные волосы, оставляя короткую, резкую стрижку;
* время от времени дёргала за пряди, проверяя симметрию;
* фамильярно похлопывала Викторию по щеке: «Так лучше. Теперь ты — другая».
Виктория не плакала. Только глаза — полные ненависти и бессилия — метались по комнате, ища поддержки. Олег сидел неподвижно. Его взгляд был прикован к процессу.
И вдруг он осознал: **ему нравится**. Нравится, как чужие руки касаются его жены, как меняют её облик, как стирают привычное, оставляя что‑то новое, чужое.
Это открытие обожгло его стыдом, но не могло заглушить странное, тягучее **удовольствие**.
### Окрашивание и макияж
Когда стрижка была закончена, уголовница достала краску.
— Рыжий, — объявила она. — Яркий. Чтобы все заметили.
Она нанесла состав на волосы Виктории, тщательно прокрашивая каждую прядь. Потом, не дожидаясь, пока краска подействует, взялась за косметику:
* пудрила лицо, сглаживая черты;
* румянила щёки, придавая коже неестественный, кукольный оттенок;
* подкрашивала ресницы — медленно, с наслаждением, словно рисуя последний штрих.
Виктория закрыла глаза. Она не сопротивлялась — только сжимала кулаки, чувствуя, как чужие пальцы касаются её кожи, как меняется её облик.
Артём стоял в углу, прижав ладони к лицу. Он не мог смотреть. Но и отвернуться не получалось. Слёзы катились по щекам, но он не издавал ни звука. Только плечи дрожали.
### Реакция Олега
Олег наблюдал. В груди — странное, противоречивое чувство. С одной стороны — **боль** за жену, за её унижение. С другой — **тягучее, постыдное удовольствие** от зрелища.
Он ненавидел себя за это. Но не мог оторвать взгляд.
*Почему?* — шептал внутренний голос.
*Потому что ты слаб*, — отвечал другой.
*Потому что тебе нравится, когда других ломают так же, как тебя*, — безжалостно заключал третий.
Но тело не слушалось. Оно жадно впитывало каждое движение уголовницы, каждую перемену в облике Виктории.
### Завершение
Когда «работа» была закончена, уголовница отступила, удовлетворённо хмыкнув:
— Вот так. Теперь вы — пара. Её пара.
Она собрала инструменты, бросила на стол салфетку и вышла, не прощаясь.
Виктория медленно подняла руку, коснулась коротких волос, провела пальцами по накрашенным ресницам. Её отражение в зеркале — чужое, резкое, яркое — словно кричало: *«Это не ты!»*
Олег встал, подошёл к ней. Хотел сказать что‑то — утешить, извиниться, объяснить. Но слова застряли в горле.
Артём, всё это время стоявший в углу, наконец поднял глаза. В его взгляде — не слёзы, а **холодная, взрослая ненависть**. Он смотрел на родителей, на их новые, чужие облики, и в душе рождалась **решимость**.
— Мы уйдём, — прошептал он. — Я вас выведу.
### После
Через час их уже везли в чёрном внедорожнике к дому Мананы. Виктория сидела, уставившись в окно, сжимая кулаки. Олег — рядом, молча, с пустым взглядом. Артём — сзади, сжимая в руках рюкзак, в котором лежал **план**.
За окном мелькали огни города, равнодушные к их боли.
Но внутри машины, в этой маленькой клетке, **зарождалась новая сила**.
Не смирение. Не отчаяние. **Сопротивление**.
И оно начиналось с одного слова: *«Бежать»*.