Двадцать девятое декабря. За окном кружил густой, пушистый снег, превращая спальный район в декорацию к старой доброй сказке.
В квартире Кати и Андрея пахло мандаринами, корицей и хвоей. Двухметровая пушистая ель, украшенная гирляндой с теплым желтым светом, занимала почетное место в гостиной.
Под ней уже лежало несколько подарков в блестящей бумаге. Шестилетняя Алиса и трехлетний Ваня с восторгом разглядывали каждый новый шарик, каждую стеклянную сосульку.
Катя, удобно устроившись на полу с чашкой чая, с теплой грустью наблюдала за детьми.
Этот предновогодний вечер был для нее воплощением тихого семейного счастья после долгого года суеты.
Все было почти идеально. Если не считать одного давно назревающего напряжения.
— Мам, смотри, как бабушкин шар блестит! — Алиса осторожно взяла в руки большой шарик в виде синей снежинки с ручной росписью.
Его принесла Ирина Борисовна, свекровь Кати, неделю назад, когда приезжала помогать наряжать елку.
— Осторожно, солнышко, он слишком хрупкий, — мягко сказала Катя.
Мысль о Ирине Борисовне заставила Катю вздохнуть. Та самая елка, сияющая сейчас волшебным светом, была подарком свекрови.
— Вам же не на что такую купить, а детям нужен праздник! — сказала она тогда, в конце ноября, когда Андрей привез это хвойное великолепие.
Большинство игрушек на ветках — тоже от нее: дорогие, коллекционные, купленные еще для Андрея в детстве или приобретенные специально для внуков.
Катя была благодарна свекрови, но благодарность тонула в ощущении, что они, молодая семья, живут в постоянном долгу перед ней.
Звонок в дверь заставил всех вздрогнуть. Катя, нахмурившись, посмотрела на часы.
Восемь вечера. Гостей они не ждали. За дверью, обсыпанная снегом, с лицом, искаженным обидой и гневом, стояла Ирина Борисовна.
— Ирина Борисовна? Что случилось? — Катя распахнула дверь, впуская внутрь морозный воздух.
— Где Андрей? — проигнорировав приветствие, женщина влетела в прихожую, сбрасывая сапоги так, будто они были виноваты во всем.
— На работе, задерживается. Проект сдают. Что-то стряслось?
— Стряслось? — Ирина Борисовна прошла в гостиную, ее взгляд упал на елку, на детей, замерших с игрушками в руках. — Да стряслось, Катерина! Я сегодня весь день прорыдала после нашего вчерашнего разговора!
Вчера они, действительно, разговаривали по телефону о праздничном меню. Катя, уставшая от бесконечных указаний, впервые за два года мягко, но твердо сказала, что справится сама, что хочет сделать свой, семейный ужин, без гигантского количества салатов "как у нормальных людей".
Разговор закончился натянутым, с обидным "ну как знаешь" и сбрасыванием звонка.
— Я просто сказала, что меню уже составлено, — попыталась оправдаться Катя, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Мы будем рады, если вы придете и просто отдохнете, а не будете стоять у плиты.
— Просто отдохну! — закричала Ирина Борисовна, и дети прижались к маме. — Это называется "не лезь со своим уставом"! Я всю жизнь создавала для сына праздник, а теперь мне говорят "не лезь"! Я тебе елку подарила! Я игрушки эти берегла, десятилетиями! А ты что? Ты даже мой "Оливье" на стол не хочешь ставить!
— При чем тут елка? — не выдержала Катя.
— Я ее забираю! — крикнула Ирина Борисовна, и ее голос сорвался на визг. — Раз я тут чужая, раз мои традиции никому не нужны, то и мои вещи тут не нужны! Все забираю! И елку, и игрушки!
Она рванулась к елке. Алиса, поняв намерение бабушки, вскрикнула и бросилась к дереву, обхватив ствол маленькими ручками.
— Нет, баба Ира, нет! Не забирай нашу елку!
Ваня, испугавшись криков, разрыдался.
— Ирина Борисовна, вы с ума сошли! — Катя встала между свекровью и детьми. — Не расстраивайте детей!
— Ты меня довела! — слезы, наконец, хлынули из глаз Ирины Борисовны, но это были слезы ярости и беспомощности. — Я одна сына поднимала, я для него все, а ты… ты его отняла! И теперь моих внуков отнимаешь! Не будет у вас моей елки! Не будет!
Она стала срывать игрушки с веток. Хрустальный зайчик выскользнул из ее дрожащих рук и разбился о паркет с мелодичным, леденящим душу звоном. Алиса закричала еще громче.
В этот момент щелкнул замок. В прихожую, запорошенный снегом, вошел Андрей.
Улыбка с его лица сползла мгновенно, когда он увидел картину в гостиной: плачущих детей, жену, пытающуюся остановить его мать, которая в истерике сдирала с елки гирлянду, и осколки на полу.
— Мама? Катя? Что происходит?!
— Андрей! — одновременно закричали обе женщины.
Ирина Борисовна первой ринулась к сыну.
— Она меня выгнала! С Нового года выгнала! Говорит, мои салаты есть не будут, моих традиций не нужно! Я за своими вещами пришла!
— Она кричит на детей, пугает их, сдергивает с елки игрушки! — перебила ее Катя, обнимая рыдающего Ваню. — Из-за спора про "Оливье"!
Андрей посмотрел на разбитую игрушку, на испуганное лицо дочери, прижимавшей к себе картонного оленя, купленного Катей в супермаркете.
— Всем прекратить. Немедленно! — его голос прозвучал тихо, но с такой железной нотой, что даже Ирина Борисовна замолчала. — Мама, сядь. Катя, успокой детей.
Он подошел к Алисе и присел перед ней.
— Алиса, папа здесь. Все хорошо. Дай мне оленя, и с Ваней и мамой в свою комнату, посмотрите мультик. Мы с бабушкой тут поговорим.
— Папа, а… а ёлку бабушка не унесет? — всхлипнула девочка.
— Нет, — твердо сказал Андрей. — Никто ничего никуда не унесет. Идите.
Когда Катя с детьми ушла в детскую, Андрей обернулся к матери. Она сидела на краю дивана, сжимая в руках скомканный платок.
— Объясни. С самого начала. Без истерик.
— Она не хочет меня видеть! — выдохнула она. — Катя сказала, что сама все сделает на праздник. Что мои салаты вам не нужны. А я еще нужна, сынок? Я стараюсь, дарю, помогаю… А меня выкидывают, как старую тряпку!
— Мама, — Андрей присел рядом. — Никто тебя не выбрасывает. Просто у Кати свои традиции. Она хочет быть хозяйкой в своем доме. Разве это плохо?
— Так я мешаю? Я — помеха?
— Ты — моя мама. Их бабушка. Но ты не можешь диктовать, как нам жить. Подарок елкой… он был щедрым. Но после таких слов он перестает быть подарком. Он становится рычагом давления. "Я вам подарила, теперь вы мне должны". Так?
Ирина Борисовна молчала, глотая слезы.
— И прийти за два дня до Нового года, напугать детей, срывать игрушки… Мама, ты в своем уме? Что Алиса должна думать? Что любовь и подарки можно забрать обратно, если рассердился?
— Я… я не думала… — прошептала она.
— Вот именно! Не думала! О них! — он указал в сторону детской. — Ты думала только о своей обиде! Тебе важнее твой "Оливье" на столе, чем их спокойный праздник? Чем их вера в чудо и в добрую бабушку?
Его слова, кажется, наконец достигли цели. Ирина Борисовна смотрела на осколки зайчика, которого когда-то, тридцать лет назад, повесила на свою первую с Андреем елку.
— Я испортила все… — простонала она.
— Да, — холодно согласился Андрей. — Ты испортила момент. Возможно, не все. Но этот вечер — да.
Из детской вышла Катя. Она была спокойна, но это было спокойствие опустошения.
— Они заснули.
— Катюша… — начала Ирина Борисовна, но слова застряли.
— Я не знаю, что сказать, Ирина Борисовна, — тихо заговорила Катя. — Вы можете забрать свою елку прямо сейчас. Мы с Андреем купим другую, самую простую, и игрушки заберите. Мы обойдемся бумажными гирляндами и тем оленем, которого Алиса так любит. Но знайте: если вы сейчас это сделаете, вы заберете не дерево и не стекло, а часть волшебства у детей. И вы никогда, слышите, никогда не сможете вернуть им его обратно. Это будет точка, после которой бабушка для них станет темной, страшной феей, которая приходит и забирает подарки.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов и завыванием вьюги за окном.
Ирина Борисовна смотрела то на сына, чье лицо было каменным, то на невестку, стоящую с достоинством львицы, защищающей своих детенышей.
Она поднялась с дивана, пошатнувшись, и подошла к елке. Ее рука потянулась к одному из оставшихся шаров — простому, красному, с блестками. Она провела по нему пальцем.
— Я… я этот шар купила, когда Андрею было пять. Он висел у нас на елке в той однокомнатной квартире, — ее голос стал тихим, прерывистым. — Мы с его отцом уже расстались. Денег не было. Но я отложила с трех зарплат, чтобы купить коробку небьющихся шаров. Он был так счастлив…
Она обернулась к ним.
— Я не заберу елку и игрушки. Они… они теперь ваши, — женщина сделала паузу, собираясь с духом. — И я… я не приду на Новый год. Вам нужно побыть одним, без моих салатов, без моих… меня.
Она направилась в прихожую и стала одеваться. Андрей не остановил ее. Катя молчала.
— Мама, — сказал Андрей, когда она уже взялась за ручку двери. — Позвони, когда дойдешь. И… подумай. Подумай хорошенько, что для тебя важнее: быть правой или быть семьей.
Дверь за ней закрылась. В квартире воцарилась тишина. Андрей подошел к Кате и обнял ее.
Она не отстранилась, но и не обняла в ответ, просто стояла, прижавшись лбом к его плечу.
— Прости, — прошептал мужчина. — Я не знал, что она способна на такое.
— Я тоже, — выдохнула Катя. — Мне жаль ее. Страшно жаль. Но мне страшнее за детей.
Они убрали осколки, поправили гирлянду. Ёлка снова засияла, но волшебство было испорчено.
Новый год они встречали вчетвером с детьми. Было тихо, душевно, по-своему тепло.
Были домашние блюда Кати, были самодельные фонарики, были подарки. Но на столе, в красивой салатнице, стояло скромное блюдо "Оливье" по рецепту Ирины Борисовны.
Невестка приготовила его сама, наугад, пытаясь соблюдать пропорции. Ровно в полночь, когда бой курантов смешался с детским смехом, Катя вышла на балкон.
Мороз щипал щеки. На экране телефона горело уведомление о новом сообщении от Ирины Борисовны. Всего пара строчек: "С Новым годом. Целую детей. Ваш "Оливье"… наверное, вкуснее. Простите, если сможете".
Катя долго смотрела на эти слова, на сверкающий снег, на огни в окнах других семей, где, наверное, тоже кипели свои страсти.
Она не ответила сразу. Но перед тем как зайти в тепло, все же отправила короткий ответ: "Спасибо. И вас!"
За стеклом, в свете елочных гирлянд, Андрей кружил по комнате смеющегося Ваню, а Алиса внимательно разглядывала тот самый красный шар с блестками.
Перемирия не случилось, но был хотя бы сделан первый шаг по направлению к нему.