В гостиной стоял тяжёлый запах антисептиков и чернил. Незнакомый мужчина — грузный, с перебитым носом и густыми татуировками на руках — деловито раскладывал инструменты на журнальном столике. Его взгляд скользил по Олегу с холодной расчётливостью мастера, которому поручили «особый заказ».
Виктория и Артём стояли в дверях, словно прикованные к месту. Они хотели уйти, закрыть глаза, забыть — но не могли. Всё происходило **на их глазах**.
### Начало «работы»
— Сиди ровно, — хрипло бросил татуировщик, натягивая одноразовые перчатки. — Это не царапина, это — на всю жизнь.
Олег молча опустился в кресло. Его лицо было бледным, но он не протестовал. Виктория сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. *Если бы она могла разорвать эту реальность…*
Татуировщик приложил к груди Олега эскиз:
- фраза на грузинском *«Манана — любовь моя»*;
- портрет Мананы в царском облачении, на фоне гор, с короной, словно у царицы Тамары.
— Красиво, да? — усмехнулся он, глядя на реакцию Виктории. — Клиент сам выбрал.
Она не ответила. Только взгляд — ледяной, полный ненависти — скользнул по его татуированным рукам.
### Процесс
Игла зажужжала. Первая капля крови выступила на коже Олега. Он не вздрогнул. Только веки дрогнули.
Татуировщик работал быстро, уверенно. Время от времени он фамильярно хлопал Олега по плечу или груди, проверяя натяжение кожи, приговаривал:
— Вот тут подправим… тут чётче… чтоб навсегда!
Каждое прикосновение — как пощёчина. Для Виктории. Для Артёма.
Мальчик стоял, сжав зубы. Ему хотелось закричать: *«Хватит! Это мой отец!»* — но голос застрял в горле. Он смотрел, как игла вонзается в кожу, как появляется контур чужого лица, как слова на незнакомом языке становятся частью его папы — и ему было **больно**. Не физически. Душевно.
### Молчание и слёзы
Виктория не плакала. Слёзы пришли позже — тихие, горячие, когда она отвернулась к окну и прижала кулак к губам. Она видела, как сын смотрит на отца, как в его глазах гаснет что‑то важное.
— Мам… — прошептал Артём, не отрывая взгляда от происходящего. — Почему он… почему он позволяет?
Она не нашла ответа. Только обняла его, прижала к себе, будто пытаясь защитить от этого зрелища. Но защита была иллюзией. **Они уже были вовлечены**.
### Завершение
Наконец татуировщик отступил, сдул лишние капли чернил, удовлетворённо хмыкнул:
— Готово. Теперь ты — её. Навеки.
Он собрал инструменты, бросил на стол салфетку и, не прощаясь, вышел. Дверь захлопнулась.
Олег медленно провёл рукой по свежей татуировке. Кожа горела. Он посмотрел в зеркало — и не узнал себя. **Чужой**. Покорный. Помеченный.
Виктория подошла к нему. Её пальцы дрожали, когда она коснулась его плеча.
— Я уничтожу её, — прошептала она так тихо, что только он мог услышать. — Клянусь.
Артём отвернулся. Он не хотел видеть отца таким. Не хотел видеть мать с этим ледяным огнём в глазах. Он просто хотел, чтобы всё вернулось назад — к тем дням, когда папа приходил домой с улыбкой, а мама смеялась на кухне.
Но теперь их мир был **разбит**. И осколки нельзя было собрать.
### После
Олег опустил рубашку, скрывая татуировку. В комнате пахло антисептиком и предательством.
Виктория взяла Артёма за руку.
— Мы переживём, — сказала она твёрдо. — Но она заплатит. За всё.
Сын кивнул, не глядя на неё. В его душе уже зрела **решимость** — не детская, а взрослая, жёсткая. Он тоже найдёт способ отомстить. Потому что семья — это когда ты не оставляешь своих в беде. Даже если для этого придётся стать кем‑то другим.
За окном шумел город, равнодушный к их боли.