— «Возьмём микрокредит и отправим мою маму на юг на неделю!» — радостно выпалил муж, едва я сняла обувь после смены.
Он стоял посреди кухни, размахивая телефоном, будто держал в руках ключи от счастья. Глаза горят, щеки румяные, словно он только что выиграл миллион, а не потерял работу месяц назад.
Я застыла. Сумка съехала с плеча и плюхнулась на пол.
— Ты это… серьёзно? — спросила я, чувствуя, как внутри всё начинает дрожать, будто кто-то стукнул по тонкому стеклу.
— Конечно! Мамке давно надо развеяться. Она же, бедняжка, устала! — Он развёл руками, как будто говорил о спасении мира.
Устала…
Кажется, только я слышу, как трещит наш бюджет, как скрипят цифры в счёте, как каждый рубль сжимается и пытается спрятаться. Зарплата — одна. Счетов — много. Муж без работы. А его мама, между прочим, вполне здорова, бодрая, и вечно замечает:
«Ты бы, конечно, работу получше нашла, девочка…»
Я опустилась на стул, чувствуя, как усталость накрывает волной.
— И чем мы будем платить? Добрыми намерениями? — тихо спросила я.
— Да ладно тебе! — Муж подошёл, приобнял за плечи. — Микрокредит — дело двух минут. Взяли — и поехала мама отдыхать. Разве тебе жалко?
Жалко?..
Нет. Мне жалко другое — что я работаю как заведённая белка, а он считает нормальным брать деньги под конские проценты, чтобы порадовать маму. И так каждый раз: мысль — порыв — действие. А о последствиях почему-то думаю только я.
Он нажал кнопку на телефоне, показывая мне яркий баннер:
«Одобрение за 3 минуты! Отдых начинается здесь!»
Отдых начинается…
Но не у меня.
Познакомились мы пять лет назад. Он тогда был весёлый, уверенный, с огнём в глазах. Работал мастером на стройке, строил планы, мечтал открыть своё дело. Я — бухгалтер, спокойная, практичная, мечтающая хотя бы раз в год выбраться в отпуск, а не проводить отпускные на замену старого холодильника.
Жили мы нормально. Небогато, но честно. Он пытался, иногда срывался, но возвращался к разуму. Пока не случилась та злополучная история — подрядчик кинул бригаду, денег не выплатили, муж поссорился со всеми и ушёл в никуда, надеясь, что жизнь сама повернётся.
Жизнь, как обычно, не повернулась.
И теперь — микрокредит ради отдыха его мамы.
Моей зарплаты едва хватало на коммуналку, еду и базовые расходы. Я считала монеты, он — радужные перспективы.
— Я уже почти оформил, — сказал он, будто эта фраза должна меня осчастливить. — Представляешь, мама выйдет на пляж, загар, море… Ей так мало нужно для счастья.
— А нам много нужно? — спросила я, и голос сорвался. — Мы живём в долг. Мы экономим на всём. Я хожу на работу, как на каторгу, чтобы хватило на элементарное. А ты… ты хочешь взять кредит, чтобы отправить взрослого человека отдыхать?!
Он вздохнул, сделал вид, что я говорю глупости:
— Ты просто ничего не понимаешь. Мамке тяжело. Она столько пережила…
— А мне легко? — Слова сами вырвались, горячие, обжигающие. — Ты потерял работу — ладно. Бывает. Но месяц прошёл. Месяц! Ты даже не шумишь в поисках, не звонишь, не подаёшь резюме. Ты ждёшь, что я всё вывезу! Я и вывозила до сих пор. Но кредит ради отпуска?! Ты слышишь, что говоришь?
Он закатил глаза:
— Ну вот, началось…
Началось…
Он говорит так, будто я — злодейка, не дающая его маме «немного счастья». Хотя счастье у нас, если честно, давно на кассе зависло, ждёт пробития.
Я попыталась объяснить спокойно:
— Мы не можем позволить себе кредит. Не сейчас. Нам самим жить не на что.
Но муж уже ушёл в свой мир, где желания — главное, а деньги — приложение. Где мама — святая, а жена — бухгалтер с навязчивой потребностью считать.
— Я уже сказал маме, что отправим её. Она так обрадовалась… Ты бы слышала! — Он улыбался, будто ребёнок, получивший подарок.
И в этот момент у меня внутри что-то оборвалось. Потому что он снова принял решение без меня. Снова поставил перед фактом. Снова влез в долги — моими руками.
Пока он рассказывал, какую гостиницу присмотрел, я смотрела на его лицо и думала…
Когда он так изменился? Когда стал упрямым, бесконтрольным, эмоционально слепым? Когда перестал видеть во мне партнёра, а увидел банковскую карту с ногами?
Мы замолчали. Он ждал поддержки. Я — чуда.
И вдруг — звонок.
Его мама.
Муж включил громкую связь:
— Да, мам! Да, всё решено! Поедешь на море! Жена поддержала! Конечно, оформим кредит!
Я замерла.
Он соврал.
Нагло, легко, привычно.
И тут у меня внутри, как в старом доме, хлопнула дверь. Гулко. Безвозвратно.
Я приложила ладонь к столу, чтобы не дрогнуть.
— Отлично, сынок! — раздался радостный голос. — Ты у меня самый лучший!
Самый лучший…
А я? Я просто в этой сцене не существую.
Муж отключил звонок и бросил на меня взгляд:
— Ну что ты такая? Мамке надо помочь. Она же одна.
— А я? — спросила я тихо.
— Ты что, ревнуешь к собственной свекрови? — усмехнулся он. — Забавно.
Ревную?
Нет.
Я просто не хочу брать кредит ради чужих фантазий. Ради человека, который каждый праздник говорит мне: «Ты могла бы и лучше постараться».
В тот момент, словно давно забытое чувство ударило в грудь — раздражение, горькое, обжигающее. Не тихое, загнанное, а настоящее, взрослое, тяжелое.
Я встала.
— Если ты возьмёшь кредит, — сказала я, — расплачиваться будешь сам. Я не потащу это на себе.
Он рассмеялся:
— А чем я буду платить, умница? У меня работы нет.
— Тогда не бери! — сорвалось у меня. — Ты слышишь? НЕ. БЕРИ.
Он отшатнулся, будто я ударила его словами.
— Значит, ты против моей мамы…
И вот тут внутри что-то хрустнуло окончательно.
Не против мамы. Против безумия.
Но объяснять было бесполезно. Он уже надулся, отвернулся и ушёл в комнату. Я видела, как он закрывает дверь, как будто ставит точку. Или многоточие. Или новую главу, в которой я — «злая жена, не дающая маме счастья».
Я осталась на кухне одна — с тишиной, пустой чашей терпения и ощущением, что сейчас начнётся что-то серьёзное. Чего уже не остановить.
Ночь была длинной, нервной, будто кто-то тряс её за плечо и заставлял просыпаться снова и снова. Муж лежал рядом каменной статуей, демонстративно отвернувшись. Я слышала, как он тяжело дышит — значит, не спит. Значит, обдумывает, но не разговор, нет… Он обдумывает, как сделать по-своему.
Утро началось с молчания. Он ел быстро, шумно, хмуро. Бросал на меня взгляды, полные укоризны, словно я совершила предательство века.
— Я подумал, — наконец сказал он, отталкивая тарелку. — Ты перегнула. Сильно.
— Тем, что не хочу влезать в долги? — уточнила я.
— Тем, что не поддержала меня. И маму. Это просто недобро. Неправильно.
«Недобро»…
Интересно, а брать кредит, когда мы еле сводим концы с концами — это, по его мнению, добро?
— Послушай, — я говорила спокойно, хотя внутри всё кипело, — твоя мама здоровая, бодрая, и отдых — это не жизненная необходимость. А мы не то что в ноль, мы в минусе.
— Это твоё мнение, — он резко встал. — А моё — другое.
И, словно ставя жирную точку, он хлопнул дверью и ушёл. Без слов, без обещаний, без попытки договориться.
Я сидела и смотрела на эту дверь… та, что отделяла нас, всё чаще оказывалась закрытой.
В обед он прислал сообщение:
«Я взял кредит. Мама уже выбирает путёвку. Это решено».
Меня словно окатило ледяной водой.
Взял. Просто так. Против наших договорённостей, против здравого смысла, против меня.
Я перечитала сообщение несколько раз — каждое слово било в виски.
«Я взял кредит».
Значит, теперь проценты будут висеть на шее — и совершенно понятно, на чьей.
«Мама выбирает путёвку».
Конечно. Она же «устала», в отличие от меня, которая пахала, как рабочая лошадь, чтобы просто выжить.
Я звонить не стала.
Ни ругаться, ни выяснять отношения.
Какой смысл говорить с человеком, который слушает только себя?
Вечером он вернулся вдохновлённый, будто совершил великое дело.
— Мама рада! — сиял он, даже не снимая куртку. — Она уже собирает вещи! Мы стартанём через пять дней.
— Мы? — переспросила я.
— Ну да, надо же её отвезти, всё организовать…
Тут я невольно рассмеялась. Горько, сухо, почти без звука.
— Какая ирония… — сказала я. — Ты взял кредит, отправляешь маму отдыхать, а сам… сам продолжаешь сидеть без работы.
Он побледнел.
— Вот ты… можешь уколоть, конечно, — процедил он. — Ты бы поддержала мужа в трудной ситуации, если бы любила.
— А если бы ты любил, — ответила я, — ты бы спросил, можем ли мы себе это позволить. И не врал бы маме, что я «поддержала».
Он отвернулся, будто мои слова были дымом, который мешает ему видеть.
— Мне надо подумать, — сказал он и пошёл в комнату.
И там снова — дверь. Хлопок. Тишина.
Однако уже через час он вышел — странно спокойный. Слишком спокойный, как человек, который принял решение и теперь ждёт аплодисментов.
— Я нашёл подработку, — объявил он. — С завтрашнего дня. Всё будет нормально.
— Хорошо, — кивнула я. — Надеюсь.
Но в глубине души знала: он нашёл подработку не ради нас.
Ради кредита.
Ради мамы.
Ради своего импульсивного решения, которое нужно было как-то оправдать.
Мы сидели напротив друг друга, будто два человека, оказавшиеся в одном вагоне, но едущие в противоположном направлении. Он улыбался — довольный, уверенный, будто вернул себе контроль. Я — молчала, потому что чувствовала усталость, которая уже не лечится сном.
День выезда наступил неожиданно быстро.
Свекровь была в полном восторге: новая сумка, яркая шляпа, духи, которые можно учуять за квартал. Она бегала по квартире, рассказывала, как ей «всегда хотелось», как «сын у неё золото», как «хорошо, что хоть кто-то в этой семье понимает, что старшим нужно внимание».
Последняя фраза была сказана с таким нажимом, что я даже не удивилась — она давно меня не любила. Впрочем, и не пыталась.
Муж помог донести чемоданы. Я стояла у двери, как зритель в театре абсурда.
Когда они вышли, я закрыла дверь и медленно прислонилась к ней спиной.
Тишина.
Спокойствие.
Но внутри — не облегчение. Внутри — усталость, заполняющая каждую клетку.
Я посмотрела в окно, где муж помогал маме устраивать сумки в багажник. Он смеялся, сиял, будто жизнь стала светлее.
И в этот момент меня накрыло очень простое, очень честное понимание:
Мы с ним — больше не команда.
Когда он вернулся, я сидела на кухне. Он был уставший, но довольный.
— Вот и всё, — сказал он, снимая куртку. — Мамка уже звонит, благодарит. Видишь, как хорошо всё получилось?
Я посмотрела на него долго, спокойно.
— Нам придётся поговорить, — тихо сказала я.
Он удивился:
— О чём?
— О том, что ты сделал. О том, что ты считаешь нормальным. О том, что ты взял кредит, который я буду закрывать. О том, что ты избавляешься от ответственности, как от старой коробки. О том, что ты всё решил без меня.
Он попытался перебить:
— Да я же…
Но я подняла руку.
— Послушай. Я не против помощи твоей маме. Но я против того, что ты перестал видеть меня. Перестал считаться. Перестал быть мужчиной, который отвечает за свои решения. Я тяну всё на себе. И я устала.
Он молчал. Лицо стало твёрдым.
— Значит, ты считаешь, что я плохой? — спросил он тихо.
— Я считаю, что ты не хочешь взрослеть, — ответила я. — И если ты не начнёшь думать о нашей семье, а не только о маме и своих порывах… то мы просто не вытянем.
Он отвернулся. Долго молчал. Очень долго.
— Ладно, — наконец сказал он. — Буду работать. Закроем кредит. Всё исправлю.
— Я надеюсь, — сказала я.
Но в глубине души знала: это обещание — как бумажная лодка. Плывёт красиво, но тонет при первом ветерке.
Мы сидели напротив друг друга.
Он — упрямый.
Я — уставшая.
И вдруг он спросил, скривившись:
— Ну что ты теперь… счастлива?
Я посмотрела на него, приподняла бровь и тихо сказала:
— А ты уверен, что счастье — это отправить маму на юг в долг, пока жена пашет за двоих?