Лиза верила, что ее игрушечный единорог может исполнять желания, поэтому каждый вечер, зарываясь под одеяло, терла ладошкой его плюшевое ухо, нашёптывая одно и то же: «Хочу сестричку, чтобы не было скучно. Чтобы всегда было с кем играть и шептаться в темноте. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста».
Мир взрослых, родителей Кати и Макса, в те дни казался девочке плотной, непрозрачной тканью, сквозь которую лишь урывками пробивался свет. Их двухкомнатная квартира тонула в дымке усталости. Они не ссорились громко, наоборот, затихали. Папа всё чаще задерживался «на работе», а мама подолгу сидела на кухне, глядя в окно на гаснущее небо, и её красивое лицо было похоже на маску из тонкого фарфора.
— Мамочка, а давай попросим у аиста сестрёнку? — могла ввернуть Лизонька за ужином, ловя момент относительного затишья, когда звон вилок о тарелки заглушал тягостную тишину.
— Лизок, ты же у нас уже большая умница, — Катя механически поправляла девочке прядь волос, а взгляд её скользил мимо, куда-то за спину дочери, в пространство нерешённых проблем. — Одной маленькой принцессы нам вполне хватает.
— Но мне одной скучно!
— Вот подрастёшь и друзей найдёшь, — откликался из-за газеты Максим, его голос звучал устало и отстранённо. — Дети, это не игрушки, солнышко. Это колоссальная ответственность. И расходы, — добавлял он уже тише, но так, чтобы жена точно услышала.
Лиза не понимала слов «колоссальная» и «расходы», но тон отца, этот металлический холодок в конце фразы, пронизывал её насквозь. Она затихала, прижимая к груди единорога. Но вера её не умирала. Она крепла втайне, как росток под асфальтом. Всё будет, всё сбудется, нужно только очень-очень сильно хотеть.
А потом мир, и без того шаткий, рухнул окончательно. Папа ушёл. Не на работу, а навсегда. Он пришёл одним субботним утром, когда мама красила губы перед зеркалом в прихожей с какой-то лихорадочной решимостью, и сказал просто, глядя не на неё, а на свой ботинок:
— Я заеду за остальными вещами в понедельник. Поживу у Славы.
— Как хочешь, — ответила Катя, и её голос был удивительно ровным, холодным. Она даже не обернулась.
Лиза сидела на пороге своей комнаты, затаив дыхание, вжимая спину в косяк, стараясь стать невидимкой. Она ждала криков, слёз, битья посуды — того, что иногда виделось краем глаза в соседних квартирах. Но было лишь это ледяное спокойствие и оно было страшнее любой бури.
Потом были бумаги, разговоры по телефону за закрытыми дверями, из-за которых вырывались обрывки: «измены», «долги», «не смогу больше». Потом мама, внезапно похорошевшая, с блестящими глазами, объявила:
— Мы переезжаем, доча. В новый большой дом к хорошему человеку. У тебя будет своя комната.
Старую квартиру, пахнущую детством и папиным присутствием, покинули за два дня. В суматохе исчез единорог. Лиза искала его, рыдая, переворачивая уже пустые коробки, но Катя лишь раздражённо махнула рукой:
— Хватит реветь из-за тряпки! Дядя Игорь купит тебе новые игрушки.
Дядя Игорь вошёл в их жизнь не как человек, а как стихия. Большой, громкоголосый, он сразу произвел впечатление властного человека. Его дом на окраине города действительно был огромным: с темными полами, по которым гулко разносились шаги, и высокими окнами, в которые смотрела осень.
Поначалу дядя Игорь был снисходителен. Подбрасывал Лизу к потолку, отчего захватывало дух и пахло его одеколоном, привозил огромные коробки конфет.
— Вот и новая принцесса в моём замке, — говорил он, и его смех гремел под сводами комнаты.
Но сказка оказалась короткой. Мама почти сразу «заболела». Она целыми днями лежала на диване в гостиной, бледная, с таинственной улыбкой на губах, а дядя Игорь суетился вокруг неё, в его голосе появились непривычные нотки нежности. Лиза чувствовала себя лишним, шумным предметом в этом новом, хрупком мире взрослых. Потом выяснилась причина «болезни». Мама не болела, она ждала ребёнка.
И вот мечта Лизы, превратившись в чудовищную пародию, начала материализовываться. Родилась не сестричка, а братик. Артём. Когда его привезли из роддома, Лиза, затаив дыхание, смотрела на этот маленький, сморщенный комочек. Сердце её сжалось от щемящего восторга и странной жалости. Он был таким беззащитным.
Девочка тихонько тронула его крошечную, сжатую в кулачок руку. Пальчики рефлекторно сомкнулись вокруг её мизинца. В эту секунду она почувствовала прилив такой нежности, такой ответственности, что перехватило дыхание. Вот он, её живой пупс, её молитва, услышанная высшими силами, хотя и не совсем так, как она просила.
— Ну вот, Лиза, теперь ты у нас старшая сестра, — сказала мама, укладывая Артёма в колыбель. Глаза её сияли материнским счастьем, но взгляд, брошенный на дочь, был каким-то… отстраненным. — Будешь мне подручной.
Слово «подручная» звучало гордо, по-взрослому. Лиза расправила плечи. Она с усердием носила памперсы, грела бутылочки со смесью, качала кроватку, когда Артем заходился плачем. Но очень скоро гордое чувство сменилось усталостью, а помощь превратилась в обязанность. Стирка пелёнок, которые вечно были в недостатке, беготня на кухню за горячей водой, бдение по ночам, потому что «маме нужно хоть немного поспать, Лиза, ты же взрослая». Она и была взрослой. В свои шесть лет она научилась различать голодный плач от коликового, менять подгузник с закрытыми глазами и готовить бутылочку так, чтобы не было ни одной комочка.
А потом, будто первого ребёнка было мало, на свет появилась Даша. Ещё через полтора года Ваня. Дом дяди Игоря превратился в филиал ада — шумного, вонючего и бесконечно требовательного. Воздух гудел, как растревоженный улей: визг, сменяющийся заливистым смехом, и вечным фоном нытьё или плач кого-то из троицы. Тишина стала мечтой.
Дядя Игорь перестал быть «добрым дядюшкой». Его взгляд теперь чаще всего скользил по Лизе с откровенным раздражением. Он перестал замечать её, если только она не попадалась под руку. А попадалась она часто.
— Ну, лошадь, чего застыла как столб? — мог рявкнуть он, когда она, задумавшись, замирала посреди коридора с грудой белья. — Лошадь должна работать, а не слюни распускать. Видишь, мать твоя с ног валится? Тебе лишь бы баклуши бить!
Слово «лошадь» било по щекам жгуче, как крапива. От него перехватывало горло, а в глазах темнело от бессильной ярости. Мама, услышав, обычно бросала:
— Игорек, ну зачем ты так, она же ребёнок…
Но говорила это негромко, а в глазах у неё мелькало не возмущение, а что-то другое. Иногда, поймав взгляд дочери, она даже кусала губу, стараясь скрыть нервную улыбку. Будто грубость Игоря была доказательством его силы.
Лиза видела эти улыбки. И они ранили глубже любых слов.
Собственное детство Лизы растворилось, как сахар в кипятке. Её комната стала проходным двором. Туда тащили плачущего Ваню, чтобы Лизка успокоила, туда приползала Даша с разрисованными фломастерами книжками, требуя «поиграть». Уроки приходилось делать ночью, потому что днём не было ни минуты покоя. Она засыпала на ходу, в школе её дразнили бомжихой из-за вечных тёмных кругов под глазами, учителя жаловались на рассеянность.
Однажды, после особенно кошмарного дня, когда Ваня с температурой орал не переставая, Даша разлила банку с гуашью на новый палас в гостиной, а Артём устроил драку в садике и его привели раньше времени, Лиза вышла на кухню за водой. Мама сидела за столом и пила кофе.
Лиза остановилась в дверях, опираясь о косяк. В ушах ещё стоял непрекращающийся гул, виски сдавливало железным обручем. Она смотрела на мать — эту красивую, увязшую в памперсах и пелёнках женщину, которая когда-то пахла духами и смеялась, запрокидывая голову. И вдруг из самой глубины, из тёмного угла души, где копились месяцы молчаливого отчаяния, вырвались слова. Тихо, почти шёпотом, но абсолютно чётко:
— Мама… Хватит уже. Не рожай больше. Пожалуйста. Я… я больше не могу. Я устала.
Катя подняла голову. В её глазах мелькнула целая гамма чувств. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не успела.
Из гостиной, откуда доносились звуки футбольного матча, вышел Игорь. Он двигался неожиданно быстро для своего грузного тела. Лиза даже не поняла, откуда он взялся. Отчим подошёл и со всей дури, с размаху, ударил её по лицу открытой ладонью.
Удар был оглушительным. Не столько физически, хотя щека мгновенно вспыхнула адским жаром, а из глаз посыпались искры, сколько своей чудовищной, не укладывающейся в голове неожиданностью. Лиза никогда в жизни не получала пощёчин, ни от кого. Это был первый, сокрушающий весь её мир удар. Из горла девочки вырвался хриплый выдох, как у раненого зверька.
— А-а… — успела она простонать.
— Будешь ещё, тунеядка эгоистичная, своей матери указания раздавать?! — прошипел Игорь, наклоняясь к ней так близко, что она увидела расширенные зрачки и почувствовала запах перегара. — Она тут с утра до ночи пашет, жизнь на вас кладёт, а ты… Ты тут нахлебница, дармоедка! Ещё одно такое слово и я тебя так отлуплю, что мало не покажется! Поняла, кобылица?! Ты здесь не хозяйка, ты прислуга! И помни об этом!
Всё это время Лиза, прижимая ладонь к пылающей щеке, смотрела не на отчима. Она смотрела на мать.
Катя застыла, как изваяние. Её пальцы вцепились в скатерть стола, лицо было искажено гримасой ужаса и… бессилия. Губы задрожали, но звука не было. Она молчала. Она не вскочила, не заслонила дочь, не закричала: «Не смей её трогать!». Она просто сидела и смотрела, как её восьмилетнюю дочь бьют по лицу. Её молчание было громче любого крика. Оно было соучастием.
Это длилось несколько секунд, показавшихся девочке вечностью. Потом в ней что-то щёлкнуло. Боль, страх, обида — всё это вдруг слилось в одну точку в груди. Она отвела руку от щеки, посмотрела на мать взглядом, в котором не было уже ни капли детской надежды, развернулась и побежала. Не в свою комнату, а к входной двери. На ощупь, со слезами, застилавшими глаза, натянула ботинки накинула пуховик и выбежала на улицу.
Она бежала по темнеющим улицам, не чувствуя холода, не видя дороги. Ноги несли её сами. Она бежала туда, где ещё оставалось что-то от тепла. К дому бабушки и дедушки, родителей отца.
Её впустили, не спрашивая. Бабушка, Надежда Петровна, женщина с мягкими руками, пахнущими дрожжевым тестом и лекарственными травами, ахнула, увидев её раскрасневшееся, искажённое горем лицо и огромный, багровый отпечаток ладони на щеке.
— Родная моя… Что ж они с тобой сделали-то… — только и прошептала она, обнимая внучку и поднимая на руки, будто пятилетнюю.
Лизу напоили горячим чаем с липой и мёдом, укутали в байковое одеяло и уложили в постель в бывшей папиной комнате. Тишина здесь была осязаемой, плотной, как пуховая перина. Она обволакивала, давила на уши, привыкшие к постоянному грохоту. Лиза не могла уснуть. Она лежала и слушала эту тишину, и слёзы текли у неё из глаз ручьями, смывая вместе с обидой последние остатки иллюзий.
Наутро приехал папа. Он вошёл в дом родителей, и Лиза, выглянув из комнаты, увидела, как он, ссутулившийся, обнял бабушку. Потом они говорили на кухне. Голос отца, обычно такой сдержанный, временами срывался на хрипоту. Она ловила обрывки: «…предупреждал…», «…скотина…», «…адвоката… не потяну…», «…забрать насовсем…».
Потом он вошёл к ней, сел на край кровати. Его лицо было жёстким, осунувшимся, но в глазах, когда он смотрел на дочку,было столько жалости, что Лизе снова захотелось плакать.
— Лизонька… — голос его сорвался. Он выдохнул, провёл рукой по лицу. —Поедешь ко мне?
Папина квартирка в старом районе была крошечной, однокомнатной. Она утопала в книгах, чертежах и мужском беспорядке. Он, смущаясь, показал девочке балкон, который можно было превратить в комнату.
— Вот… потеплеет — утеплим, сделаем… А пока будешь тут, на диване. Ты не против?
Она была нисколечко не против. Здесь пахло папиным одеколоном, бумагой и иногда подгоревшей яичницей. Он учился быть папой заново: неуклюже заплетал ей косы перед школой, вместе ходили в супермаркет, и он спрашивал: «Лиз, а какую кашу ты больше любишь?», проверял уроки, ворча: «Чёрт, я уже все позабыл, давай разбираться вместе».
Она молчала о произошедшем, а папа не спрашивал. Но иногда, застав её у окна с пустым взглядом, он просто подходил и клал руку ей на голову. Молча. И этого было достаточно.
Через неделю зазвонил его старый, проводной телефон. Он взял трубку, и лицо стало каменным.
— Да, она здесь. — Пауза. Он посмотрел на Лизу. — Мама спрашивает тебя. Будешь говорить?
Лиза, почувствовав, как холодеют кончики пальцев, кивнула. Взяла трубку.
— Лиза? Это мама.
— Здравствуй, мама, — тихо сказала Лиза.
— Ты что это себе позволяешь? — голос Кати зазвенел. — Устроила побег? Дядя Игорь в ярости! Он говорит, что душу в тебя вкладывал, а ты оказалась неблагодарной эгоисткой! Ты думала хоть секунду обо мне? У меня тут трое маленьких! Трое! Я с ума схожу, а ты со своими дурацкими капризами!
Лиза слушала, прижимая трубку к уху, и смотрела в стену, на которую папа приклеил её рисунок — солнце с лучами-спиральками. Она видела солнце, но не слышала слов матери. Слышала только тон. Тот самый, каким мама когда-то отчитывала её за разлитый компот. Как за проступок. Как будто она, Лиза, была виновата в том, что её ударили. Виновата в том, что устала, в том, что хочет спать и быть просто ребёнком.
— Он ударил меня, мама, — ровно сказала Лиза, перебивая. — По лицу, изо всех сил.
В трубке наступила пауза. Но когда голос раздался снова, в нём не было ни капли вины.
— И что? — спросила мама. — Тебя надо было образумить. Ты совершенно распустилась в последнее время. Думаешь только о себе, а мы семья. Тут маленькие дети, которые нуждаются в заботе. Ты должна была помогать, а не создавать проблемы. Дядя Игорь глава семьи, он имеет право на строгость.
Лиза молчала.
— Если ты сейчас же не вернёшься, — голос матери стал тише, — и не извинишься перед дядей Игорем за своё поведение, то можешь больше не считать меня матерью. Я тебе не мать, а ты мне не дочь.
Лиза медленно опустила трубку на рычаг.
Папа смотрел на неё из кухни, не дыша. Лиза подняла на него глаза.
— Всё, — просто сказала она. — Больше она не позвонит.
Он подошёл, опустился перед дочерью на колени, взял её руки в свои.
— Ты моя дочь, — сказал он твёрдо. — И никто и никогда не имеет права поднимать на тебя руку. Никто! Запомни это.
Она кивнула. Она запомнила.
С того дня прошло много времени. Балкон превратился в маленькую, уютную комнатку с видом на старый клён. Лиза научилась спать по ночам, у неё появились подружки в школе, с которыми она ходила в кино и шепталась о мальчиках. Иногда, особенно в тёплые летние вечера, они с папой ходили в парк аттракционов и он рассказывал ей смешные истории из своего детства. Жизнь наладилась.
А однажды, разбирая старые коробки на антресолях, папа нашёл что-то. Он молча протянул ей находку. Это был единорог. Немного пыльный, с одним ухом. Рог его всё ещё был розовым, хоть и поблёкшим.
Лиза взяла его, прижала к груди. Она больше не верила в чудеса, зная, что чудеса иногда оборачиваются кошмарами.