Утро встретило Лену не запахом кофе, а учащенным сердцебиением и кислым привкусом во рту. Кухня в их сорокаметровой «двушке» казалась сегодня особенно тесной.
Саша, двенадцати лет, с размаху плюхнулся на единственный свободный стул, отчего тот жалобно скрипнул, а Серёжа, девяти лет, сразу заныл:
— Мам, он локтями пихается!
— А ты ужмись! — огрызнулся старший, намазывая масло на хлеб. — Мам, дай джем.
— Кончился, — автоматически ответила Лена, помешивая на плите кашу. — В воскресенье куплю.
Она лгала. Джем в большой банке ещё был, припасённый на случай, если на чай заглянут гости. Но теперь гости, как и лишние траты, были не к месту. Теперь надо было снова экономить, считать каждую копейку. Из-за неё! Из-за Марьи Ивановны, свекрови. «Мамы», как та сама настаивала все эти годы.
Муж, Виктор, тоже сидел заа столом, уставившись в остывшую чашку. Его лицо было землистым от бессонницы, под глазами фиолетовые тени. Он провёл ночь там, в той самой светлой «двушке» в сталинке, с высокими потолками, которую его мать, оказывается, подарила. Подарила не ему, единственному сыну, не родным внукам, Витьке и Серёге, а Кате. Дочке от первого брака Вити.
— Ты потом заедешь к ней? — не глядя на жену, спросил Виктор.
— А я разве имею право не заехать? — Лена поставила перед мужем тарелку так, что ложка подпрыгнула и звякнула об стол. — Или ты уже договорился с новой хозяйкой квартиры? Пусть Катюша теперь приезжает, ключи-то у неё теперь наверняка есть.
— Хватит, Лен, — мужчина провёл ладонью по лицу, жест отчаяния и усталости, который она видела всё чаще. — Мама в полубессознательном состоянии. Она уже и меня-то не узнаёт.
— Зато полгода назад отлично узнавала и тебя и нотариуса, и где подпись надо ставить разобралась! — Лена не могла сдержаться, её голос звенел, как натянутая струна. — Когда мы тут, прости Господи, на туалетной бумаге экономили, чтобы ей эти проклятые уколы покупать, по сорок тысяч за курс! Ты помнишь, как мы откладывали? Я себе зимние сапоги три года не покупала, ходила в китайских уггах, которые промокали за пять минут! А она, она....
Дети притихли, перестали возиться. Саша смотрел то на отца, то на мать, в его глазах медленно вспыхивало понимание и обида. Он был уже не маленький, он всё слышал, всё впитывал.
— Пап, это правда? — спросил он вдруг чётко, по-взрослому. — Бабушка Маша свою квартиру отдала Кате? Той, которая к ней никогда не приезжала?
Виктор вздрогнул, словно его хлестанули по щеке.
— Саш, не лезь не в своё дело. Это сложно.
— Какое ещё не своё? — не унимался мальчик, и его голос дрогнул. — Вы же говорили, что когда бабушка… ну, умрёт… мы её квартиру сдадим, и у нас будут деньги. А потом продадим и нашу, и ту, и купим трёшку! Чтобы у меня и у Серёги были свои комнаты! Ты же обещал!
Серёга, уловив главное в возмущенных словах брата, сразу захныкал:
— Мне тоже обещали! Я не хочу с ним в одной комнате!
Лена почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Она опустилась на стул рядом с детьми. Именно мальчишки самые уязвимые жертвы всей этой подлой истории. Их наивные мечты о собственных комнатах теперь точно не сбудутся.
— Никто никому ничего не обещал, — сухо, отрезая, сказал Виктор, вставая. — Не суйтесь во взрослые дела. Одевайтесь, а то в школу опоздаете.
Но его фальшивый, начальственный тон уже не работал.
— Это потому что вы все деньги на бабушку потратили? — Саша не отступал, его лицо покраснело. — А она взяла и всё Кате отдала? Так, что ли?
— Саша, иди одевайся, — сказала Лена. — Мы с папой сами разберемся.
— Как разберетесь? — мальчик топнул ногой. — Вы уже год только об этом и говорите! Деньги, лекарства, бабушка! У меня на день рождения даже нормального торта не было, потому что нужны деньги на лечение...
Мальчик не нашёл слов, от обиды и злости у него на глазах выступили слёзы. Он по-детски, вытер их кулаком и выбежал из кухни. Серёжа, испуганно покосившись на родителей, потопал за братом.
В кухне повисла гробовая тишина, которую нарушал лишь звук воды из плохо закрытого крана в ванной. Кап-кап-кап. Как счётчик, как отсчёт чего-то безвозвратно потерянного.
Виктор первый не выдержал.
— Ну вот, чего ты добилась? Детей втянула. Теперь они бабушку ненавидеть будут. А она, между прочим, им игрушки покупала, гуляла с ними.
— Покупала! — Лена резко вскинула голову. — На наши же, Витя, деньги покупала! Ты забыл, как это было? «Леночка, я Саше машинку хочу купить на радиоуправлении, а денег нет». И я передавала ей пять тысяч. Она покупала машинку, а дети думали — о, какая щедрая бабушка! А это были наши кровные пять тысяч, которые могли пойти на те же сапоги или на репетитора по английскому для Саши! Она играла в благодетельницу за наш счёт, а мы, идиоты, ей подыгрывали!
Лена видела, как лицо мужа исказилось от боли. Ей было плевать, её собственная боль была острее, оглушительнее.
— Она не играла! Она их любила!
— Любила? — Лена фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что Витя отшатнулся. — Когда любят оставляют крышу над головой. А не отдают ее тому, кто пятнадцать лет пальцем о палец не ударил! Ты знаешь, что меня бесит больше всего? Лицемерие! Эта её сладкая, придурковатая улыбочка, когда я ее мазала кремом от пролежней! «Доча ты моя, золотая». Доча, блин! Я ей как рабыня Изаура пеленки подстилала, постель через день стирала, а она уже занесла надо мной топор! И знала, что заносит! Полгода жила с этой тайной и смотрела мне в глаза! Как можно так? Как можно быть такой… тварью?!
Последнее слово вырвалось срывающимся шёпотом, полным такой ненависти, что Лена сама испугалась. Она никогда не позволяла себе таких слов. Никогда!
Виктор побледнел ещё сильнее.
— Она моя мать, Лена. Умирающая мать. Я не могу так…
— А кто может? Я? — она перебила его. — Я могу. Потому что я дурочка-невестка, которую обвели вокруг пальца. Знаешь, что я вспомнила? В прошлом октябре, когда у неё только обострение началось, она позвонила мне, плача. Говорит: «Ленусь, мне так страшно умирать одной». И я, дура, отпросилась с работы, поехала к ней, сидела, держала за руку, успокаивала. А она уже тогда всё решила! Она уже тогда знала, что отпишет квартиру Кате! Она меня просто использовала, как платочек одноразовый!
Лена встала, начала бесцельно ходить по крошечной кухне, задевая плечом холодильник.
— И знаешь, что самое обидное? Я ведь её, в каком-то смысле, понимаю. Катя твоя неудачница. Неудачный брак, вечные долги, ребёнок, живет в съёмной конуре. А мы молодцы, у нас крепкая семья, мы сами наживём. Вот только наживаем мы всё для кого? Для того, чтобы покрывать долги и лечить тех, кто потом плюёт нам в душу? Мы столько лет выплачивали ипотеку и только месяц прошёл, как мы выдохнули! Но даже нормально не отпраздновали, бутылку шампанского за купили и пили по глотку, будто вино церковное! И вот оно, спасибо! Вот награда за все труды!
В прихожей раздался резкий, требовательный звонок телефона. Виктор, будто обрадовавшись возможности прервать этот разговор, пошёл отвечать. Лена услышала его покорное: «Да, Надежда Константиновна… Понял… Спасибо… Кто-нибудь приедет».
Он вернулся, ещё более сломанный.
— У мамы температура под сорок. Врач был, сказал, инфекция, надо антибиотики колоть. Надежда Константиновна в восемь уходит. Надо быть.
— Значит, звони Кате, — холодно сказала Лена, доставая из шкафа свою поношенную куртку. — Хозяйке и карты в руки. Пусть учится ставить уколы. Или нанимает сиделку.
— Лена, она не приедет! Ты же слышала, что она говорила! «У меня ребёнок, мне некогда, это не мои проблемы»!
— А чьи это проблемы, Виктор? — Она повернулась к нему, и в её глазах горел холодный, беспощадный огонь. — Мои? Твоих сыновей, которые в одной комнате ютятся? Мы эти проблемы не создавали! Их создала твоя мать своим «добрым» жестом! И твоя дочь своим наглым равнодушием! Пусть теперь и расхлёбывают! А я устала. Я морально устала быть доброй и понимающей. Я физически устала бегать между работой, домом и её квартирой. Я кончилась. Понимаешь? Мне ни капли не жалко ни твою мать, ни тебя, раз ты продолжаешь быть её послушным сынком, а не мужем и отцом своей семьи!
Она видела, как ее слова бьют в мужа, как ранят. Ей было почти больно это видеть. Почти... Но своя рана болела сильнее.
— Как я могу её бросить? — прошептал он, и в его голосе слышались слёзы. — Она же меня родила, выкормила… В последние дни…
— А кто нас с тобой кормил эти пятнадцать лет? — парировала Лена. — Кто твоих детей родил и выкормил? Кто с тобой ипотеку платил? Я. И я же теперь получаю по полной за свою преданность. Так что извини, но на твою мать у меня сил больше нет. Есть только долг перед Сашкой и Серёжей. Который я, в отличие от некоторых, выполнять намерена.
***
Весь день на работе Лена была как в тумане. Цифры в отчётах расплывались, телефонные звонки раздражали. Коллега, молодая девчонка Соня, похвасталась, что родители помогают с первоначальным взносом на квартиру. «Повезло тебе, — пробормотала Лена. — У меня свекровь наоборот, последнее отнимает». Соня округлила глаза, но спрашивать не стала.
В обед Лена не пошла в столовую. Сидела на холодной лавочке во дворе, курила, хотя бросила пять лет назад. Дымила зло, затягиваясь так, что кружилась голова. Мысли ходили по одному и тому же кругу: квартира, ипотека, дети, лицемерная улыбка свекрови. И этот ксерокс дарственной, который Виктор принёс на днях. Официальный документ, перечёркивающий пятнадцать лет её жизни.
Она вспомнила, как год назад, когда у Марьи Ивановны только диагностировали болезнь, та взяла её за руку и сказала со слезами на глазах: «Ленок, я так боюсь быть обузой. Ты только скажи, если тяжело». И Лена, тронутая до глубины души, отвечала: «Какая обуза, мама? Мы семья. Вместе справимся». Какая же она была дура. Наивная, сентиментальная дура. Её «вместе справимся» старуха поняла по-своему: мы будем тащить, а я буду распоряжаться.
Сигарета обожала пальцы. Лена швырнула окурок, раздавила каблуком. Пора было возвращаться.
После работы она поехала в тот район, в ту самую сталинскую высотку, где уже полгода как хозяйкой числилась Катя.
Она не знала, зачем. Может, хотелось просто постоять под окнами, посмотреть на окна квартиры, которая стала яблоком раздора. Или надеялась случайно встретить Катю, высказать ей всё в лицо. Хотя что это изменит? Документ-то настоящий.
У подъезда, как на зло, она столкнулась с соседкой свекрови, Валентиной Степановной. Женщина несла из магазина пакет с кефиром и яйцами. Увидев Лену, она смутилась, засуетилась.
— Ой, Леночка! Ты к Марье Ивановне? Так она же… в больнице, что ли?
— Дома уже, — сухо ответила Лена. — На паллиативе. Мы ухаживаем.
— А-а, — протянула соседка, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на жалость, что бесило Лену ещё сильнее. — Тяжело вам, бедненькие… А я тут твою… падчерицу, что ли, видела на днях. С мужиком каким-то, замерщиком, похоже. Квартиру замеряли. Говорили громко, про перепланировку, кухню-гостиную сделать…
Лена почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Замеряли? Уже?
— Ну да… Я так поняла, ждут не дождутся, когда… ну, когда освободится. Чтобы ремонт делать. Сразу после… — Валентина Степановна смущённо потупилась.
Это был последний, добивающий удар. Пока они, сломя голову, покупали памперсы и антибиотики, наследница уже выбирала обои и планировала сносить стены. В квартире, где ещё дышала её бабушка.
Лена ничего не ответила, развернулась и пошла прочь. Она шла быстро, почти бежала, не видя дороги, пока не упёрлась в сквер. Села на скамейку, судорожно глотая воздух. В груди всё горело. Раньше она думала, что предательство — это когда в спину нож втыкают. Оказывается, нет. Предательство — это когда тебя годами используют как удобное и бесплатное приложение к собственной старости, а потом, не моргнув глазом, вычёркивают из списка потенциальных наследников, как какого-то постороннего. Предательство — это сладкий голос в трубке: «Доча, привези мне, пожалуйста, творожок и сметанку, я тебе деньги потом». И ты везёшь, и ты не берёшь деньги, потому что неудобно, а эти копейки потом складываются в купюры, на которую можно сходить к нотариусу и оформить дарственную на непутевую внучку.
Лена достала телефон. Написала мужу СМС. Коротко, без эмоций: «Катя уже с замерщиками в квартире была. Готовятся к ремонту. Поздравляю твою маму с такой дальновидной наследницей. Я домой, к детям. Больше туда не поеду никогда. Решай свои проблемы сам.»
Ответа не было, и не будет, наверное. Он сейчас там, у постели матери. Меняет простыни, ставит уколы, шепчет слова утешения. В квартире, которую уже отмерили под чужую жизнь.
***
Виктор прочитал сообщение, когда выходил из подъезда матери. Рука с телефоном дрогнула. «С замерщиками…» Это было уже за гранью. Он посмотрел на окна квартиры на третьем этаже. Там горел свет и лежала его мать, которую он только что кормил с ложечки и которой колол обезболивающее. И в той же самой комнате всего пару дней назад стояли чужие люди, щёлкали лазерной рулеткой и обсуждали, где лучше поставить диван. Его затошнило.
Он сел в машину, долго не заводил мотор, просто сидел, уставившись в потёртый руль. Потом набрал номер Кати. Та ответила не сразу.
— Пап?
— Ты была в квартире с замерщиками? — его голос звучал чужим, плоским.
Пауза.
— Ну… была. Что такого? Мне же планировать надо. Я не знала, что вам кто-то доложит.
— Бабушка ещё жива, Катя! — сорвался он. — Она там лежит, умирает! А ты…
— А что я? — в её голосе послышалась знакомая агрессия. — Я что, должна ждать, когда она… пока всё окончательно не развалится? Квартире сорок лет, там всё надо менять! Я заранее всё продумываю! Это нормально!
— Нормально? — он рассмеялся, коротко и горько. — Для тебя, наверное, да. Для нас… Для Лены… Это плевок в душу.
— Ну, извини, что у меня жизнь сложилась так, что приходится думать о ремонте в потенциальном жилье, а не о чьей-то душе! — огрызнулась она. — У вас-то всё есть! Дом, семья! А я одна с ребёнком на руках, через месяц меня из съёмной выгоняют, потому что хозяйка продаёт! Мне где жить, пап? На улице? Бабушка это поняла, она мне дала шанс. А вы все тут ноете, как будто я у вас последнее отняла. Вас вообще лишили чего-то? Нет! У вас всё осталось при вас! Просто вам меньше досталось! Вот и вся разница!
Она кричала. И в её крике, в обидчивой агрессии, он вдруг увидел не взрослую женщину, а ту самую девочку, которую он когда-то мало видел, которую не смог защитить от ссор и разборок взрослых. Чувство вины, занозой сидевшее где-то глубоко, проснулось. Но тут же его накрыла волна новой, свежей ярости. Да, он виноват перед ней. Но он не виноват перед Леной и своими сыновьями. А страдали почему-то именно они.
— Катя, — с трудом выдавил он. — Я не могу тебе запретить, делай что хочешь. Но бабушку хоронить тебе. Организовывать, оплачивать. Потому что это теперь твоя зона ответственности. Твоя квартира — твои похороны.
— Что?! — в трубке послышался искренний, неподдельный шок. — Пап, ты с ума сошёл? У меня нет на это денег и времени! И вообще, это не моя обязанность!
— Моя обязанность была ухаживать за больной матерью. Я её выполняю. Теперь твоя очередь. Как-нибудь справляйся,— он произнёс это с горькой иронией и положил трубку.
Он понимал, что это жестоко. Понимал, что сваливает на дочь непосильную ношу. Но иначе он потеряет Лену. А Лену и мальчишек он терять не хотел. Они были его настоящим. .
Домой он вернулся поздно. В квартире было прибрано, пахло жареной картошкой. Дети уже спали. Лена сидела на кухне, перед ней лежал раскрытый ноутбук и пачка квитанций. Она не посмотрела на него.
— Я тут посчитала, — сказала она ровно, без предисловий. — За последний год мы потратили на твою мать около семисот тысяч. С учётом лекарств, сиделок, моих невыходов на работу. Это не считая морального ущерба. Я хочу подать в суд на Катю. На взыскание этих денег, как неосновательного обогащения. Мы их потратили, сохраняя и поддерживая имущество, которое теперь принадлежит ей. Пусть хоть частично компенсирует.
Виктор остолбенел.
— Лен… Ты что? Это же… Это маразм полный. Мы же не для отчёта это делали!
— А для чего? — она наконец подняла на него глаза. В них не была рациональная решимость. — Из-за любви, чувства долга? Долг мы выполнили с лихвой. Осталась только арифметика. Она получила квартиру стоимостью в восемь миллионов. Мы вложили в неё семьсот тысяч своих, кровных, оторванных от детей. Я хочу назад свои деньги. Хочу нанять Сашке репетиторов и купить Серёже нормальные кроссовки, а не эти китайские подделки, которые разваливаются за месяц. Я имею на это право.
Он смотрел на неё и понимал, что той Лены, которая ещё вчера плакала от обиды, больше нет. Её убило сегодняшнее известие про замерщиков. Осталась холодная, расчётливая женщина, которая будет бороться за своих детей до конца, пусть даже через суды, через скандалы, через окончательное разрывание всех связей.
— И что… что будет дальше? — тихо спросил он.
— Дальше? — она закрыла ноутбук. — Дальше ты хоронишь свою мать, как сможешь. Потом мы с тобой решаем, сможем ли мы жить вместе после всего этого. Потом мы объясняем детям, что трёхкомнатной квартиры не будет, что мы остаёмся здесь. И будем копить ещё лет двадцать, чтобы хотя бы лоджию утеплить и сделать там спальню для одного из них. А пока… Пока я схожу с этими бумагами к адвокату.
Она встала и пошла в комнату к детям.
Витя понимал, что точка невозврата пройдена. Что его мать своим «подарком» не просто лишила их квартиры. Она отравила всё: его брак, его отношения с дочерью, покой его детей. И латать эту дырявую лодку предстояло ему одному. Ценой невероятных усилий, унижений и, возможно, окончательного одиночества.
А за окном, в чёрном осеннем небе, не было ни одной звезды. Только мгла, густая и беспросветная, как будущее, которое ему теперь предстояло.