— Мы Карасик с Кнопой — два радостных хвоста, расскажем вам, друзья, чудо-чудеса!
Звери стояли перед наглухо закрытой дверью в полной тишине и вслушивались, пытаясь поймать каждый звук. Сердца колотились. Дыхание замирало. Им показалось, или снаружи правда кто-то пытается попасть внутрь?
Тишина растягивалась, становясь невыносимой. Секунды тянулись как часы. Никто не осмеливался пошевелиться. Внезапно откуда-то сзади, где-то в глубине помещения, тишину пробудил злобный крик:
— ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?!
Звери подпрыгнули от ужаса и обернулись разом. Мур-Мурка взвизгнула, Копатыч чуть не свалился со ступеньки, Травник съёжился, выставив иголки. Перед ними стояла огромная белая медведица.
Урсула казалась ещё массивнее в тусклом свете мерцающих свечей. Глаза горели гневом. Она стояла, злобно наблюдая за происходящим, что даже воздух, казалось, сжался от страха.
— Я приказала всем оставаться наверху! — прорычала медведица, делая тяжёлый шаг вперёд. Пол заскрипел под её весом. — Вы должны были сидеть в тишине! Не смели подавать звуков! Не смели привлекать внимание! Вы понимаете, что могли накликать армию крыс?! Одного звука достаточно, чтобы они почуяли нас!
Голос её гремел, отражаясь от стен. Звери сжались, словно пытаясь стать меньше, незаметнее. Дубравыч опустил голову. Копатыч втянул шею. Пятнашка спряталась за Мур-Мурку.
Но Мур-Мурка, хоть и испуганная, нашла в себе силы заговорить. Её голос дрожал, но был настойчивым:
— Урсула... — прошептала она. — Кто-то снаружи стучал. Мы слышали. Кажется... кажется, кому-то нужна помощь.
Урсула резко повернула голову к кошке. Взгляд её был ледяным.
— Неважно, — отрезала она. — Никто не откроет эту дверь, пока не настанет рассвет. Это закон. Это правило. В Тёмную Ночь Длинных Теней двери Первородного Дуба остаются запертыми. ВСЕГДА.
Она подошла к двери тяжёлыми, размеренными шагами. Каждый её шаг отдавался глухим стуком. Развернулась спиной к двери, преградив вход массивным телом, и злобно посмотрела на всех, обвела их взглядом, который не терпел возражений.
— Понятно? — прорычала она.
Звери молчали. Никто не осмеливался спорить с Урсулой. Она была непреклонна. Она была стражем этого места. И её слово — закон.
Тишина снова воцарилась. Напряжённая. Гнетущая.
Однако внезапно...
БУМ. БУУМ.
Ещё два слабеющих стука послышались сзади Урсулы, как будто кто-то это делает на последнем издыхании. Слабые. Отчаянные.
Урсула вздрогнула.
Медленно, очень медленно, она развернула голову, не отрывая спину от двери. Глаза её сузились. Уши навострились.
Звери были правы. Снаружи кто-то был. Этот стук совершило живое существо. Возможно, ему нужна помощь? Но открыть дверь строго под запретом. Иначе они поставят под сомнение свою безопасность. Первородный Дуб слишком важен. Никто чужой не смеет проникнуть сюда. Никто.
— Может быть... мы откроем? — произнёс Дубравыч тихо, осторожно, словно боясь разбудить спящего дракона.
Урсула медленно повернула голову к нему. Взгляд её был настолько злобным, что медведь сразу замолчал и отступил на шаг назад. Все поняли, что она не намерена это делать.
Но что-то изменилось.
Где-то внутри белой медведицы у неё зародились сомнения. Она не была злобной. Она была дисциплинированной. Жёсткой. Но не жестокой. Что если снаружи кому-то действительно нужна помощь? Если тот, кто снаружи, погибнет, и она узнает про это... Эта гибель, эта смерть будет на её совести?
Урсула стиснула зубы. Внутренняя борьба разрывала её изнутри. Долг. Правила. Безопасность. Против чего? Против сострадания.
В двери была маленькая щель, похожая на дверной глазок — узкая прорезь, сквозь которую можно было увидеть, что снаружи. Урсула наклонилась и заглянула туда, пытаясь понять, кто стоит за дверью.
Но там, в темноте, была пустота. Не было никого. Возможно, это ловушка? Её пытаются обмануть? Крысы могли быть хитрыми. Очень хитрыми.
И тут она услышала то ли стон, то ли вздох.
Тихий, еле слышный. Полный боли.
Это точно не были крысы. Это было живое существо. И кажется, оно было ранено. Тяжело ранено.
Ёж Травник тоже услышал этот звук. Как лекарь, он знал его слишком хорошо. Знал этот хрип, это дыхание того, кто балансирует на грани.
— Там кто-то ранен! — вскрикнул ёж, не в силах больше молчать. — Ему нужна помощь! Он умирает!
Урсула застыла. Её огромное тело напряглось. Лапы дрожали. Внутри неё происходила битва между тем, что она должна была делать, и тем, что было правильно. И сострадание, кажется, постепенно брало верх.
Медленно, словно произнося слова, которые давались ей с огромным трудом, Урсула прошептала:
— Хорошо. Помогите мне.
Дубравыч моментально подошёл. Огромный бурый медведь встал рядом с белой медведицей. Они обменялись взглядом. Короткий кивок.
Урсула и Дубравыч последовательно сняли дверные запоры. Один за другим. Металлические засовы лязгали, отодвигаясь в сторону. Замки щёлкали, открываясь. Каждый звук отдавался эхом в тишине. Они сняли в общей сложности 10 или даже 11 замков и засовов.
Наконец последний замок был открыт.
Медведи взялись за край массивной двери и медленно, очень медленно, приоткрыли её. Древесина заскрипела. Холодный ночной воздух ворвался внутрь вместе с каплями дождя.
Дверь распахнулась…
То, что они увидели, потрясло их до глубины души.
На пороге перед ними лежал огромный серый волк. Он лежал на боку, словно упал и больше не мог подняться. Шерсть была мокрой, прилипшей к телу. На боку — три глубокие борозды от огромных когтей, из которых сочилась кровь, смешиваясь с дождевой водой. Глаза его сузились до тонких щёлок. Дыхание — прерывистое, хриплое.
Кажется, волк умирал…
Звери застыли в шоке, не в силах пошевелиться. Мур-Мурка прижала лапу к груди. Травник ахнул. Копатыч раскрыл рот и выглядывал из-за Дубравыча вместе с Пятнашкой.
Волк медленно приоткрыл глаза. Он собрал последние силы, едва приоткрыл рот. И тихо, едва слышно, прохрипел сквозь боль:
— Травник... в опасности... за ним уже идут...
Слова вырвались из него последним усилием воли.
И после этого глаза волка закатились. Голова бессильно упала на каменный порог. Дыхание стало едва заметным. Он отключился.
А дальше тишина... И только дождь, который начал лить из тёмных туч с новой силой.
….
– Мы Карасик с Кнопой, два радостных хвоста. Слушайте, друзья, чудо-чудеса!
Урсула замерла всего на миг. Этого хватило, чтобы воздух стал плотным, как перед грозой. Белая медведица стояла над бездыханным волком, и в глазах у неё горел злой огонь.
– Срочно! – ударила она голосом. – Внутрь. Немедленно!
Все поняли, к кому это. Дубравыч, бурый великан, шагнул вперёд без лишних слов. Громобой был огромен, тяжелее любого волка, которого они знали. Дубравыч поразился, насколько сильно Громобой вырос с момента их последней встречи. Про причину он не знал, но времени на удивления не было.
Урсула взяла волка за передние лапы, Дубравыч – за задние. Мокрая шерсть липла к ладоням, тело было холодным и неподатливым. Они подняли. С трудом, но подняли. И потащили через порог Первородного Дуба.
На камне осталась тёмная полоса. Кровь смешивалась с дождевой водой. Урсула стиснула зубы.
– Тащите, – выдохнула она.
Громобоя втянули внутрь и положили на пол. Урсула даже не оглянулась.
– Закрывайте! Ставни! Сейчас же!
Ночь Длинных Теней была снаружи – лес кишел крысами. В такую ночь открытая дверь становится приглашением смерти.
Дубравыч захлопнул створку, Урсула уперлась плечом, Копатыч налёг всем корпусом, Пятнашка и Мур-Мурка толкали из последних сил. Древесина заскрипела и, наконец, с глухим стуком встала на место.
На секунду звери замерли. Они нарушили правило. Они высунулись наружу, открыли дверь, впустили чужого. Теперь оставалось только надеяться, что тьма этого не заметила.
Засовы пошли один за другим. Щёлк. Лязг. Ещё. И ещё. Одиннадцать замков сомкнулись, как зубы. Когда эхо стихло, все разом выдохнули.
Но никто не улыбнулся. Они прислушались.
Снаружи шумел дождь. И где-то далеко, в лесу, раздался глухой вой – короткий, оборванный, будто кто-то его прикусил. Потом тишина. Только капли и их собственные сердца.
Урсула медленно провела лапой по воздуху, словно проверяя, нет ли в нём чужого запаха.
Внутри, в дрожащем свете свечей, Громобой казался ещё больше. Шерсть прилипла к рёбрам, морда в грязи, дыхание едва заметно. На боку чернели три глубокие борозды – следы когтей, не волчьих. Рваные края, свежая кровь, тихая лужица на камне.
– Боже мой... – прошептала Мур-Мурка и прижала лапу к груди.
Дубравыч повернулся к ёжику.
– Травник! Что с волком? Ты лекарь!
Травник не ответил.
Он стоял у стены, глаза закрыты. Тело обмякло, и он начал медленно сползать вниз, как сломанная ветка.
– Травник! – вскрикнула Мур-Мурка.
Копатыч подхватил его в последний миг. Маленькое тельце повисло безвольно.
Обморок. Ёж был пугливым, и слова волка о том, что кто-то его ищет в тёмном лесу, свалили его с ног. Вид раненого волка добил его окончательно. Видимо, тот лесной монстр, который настолько сильно поколотил Громобоя, идёт за ним. И у него не было сил это вынести.
Мур-Мурка опустилась рядом, встряхнула его, похлопала по щеке.
– Очнись. Пожалуйста.
Мур-Мурка огляделась. У камина стоял железный чайник, вода в нём давно остыла. Кошка схватила его и без церемоний плеснула холодной водой ёжику прямо на мордочку.
Фшшш.
Капли разлетелись, иголки потемнели от влаги.
Секунда. Другая. Потом веки дрогнули, глаза приоткрылись и медленно сфокусировались.
– Что... что случилось? – прошептал Травник.
– Ты потерял сознание, – сказала Мур-Мурка.
Он увидел Громобоя, и память ударила в грудь. Слова волка. «За тобой уже идут...»
Травник задрожал, лапки сжались в кулачки.
– Он... он сказал... – начал ёж.
– Мы слышали, – перебила Мур-Мурка и положила лапу ему на плечо. – Но он не успел сказать остальное. Теперь слушай меня. Волк ранен. И только ты можешь помочь. Понимаешь?
Травник глубоко вдохнул. Ещё раз. Дрожь не ушла, но стала тише. Он кивнул.
– Хорошо. Я попробую.
Копатыч помог ему подняться. Травник подошёл к волку осторожно, будто к капкану. Склонился над ранами, осмотрел борозды, потрогал края, принюхался. Ситуация была серьёзная.
И только теперь остальные заметили странное.
Громобой действительно изменился с момента их последней встречи, которая была не очень гостеприимной.
На морде Громобоя появились новые шрамы. Даже в бессознательности его лицо было не злым, а усталым, будто он бежал очень долго и проиграл бой, который не должен был вести.
Недоверие прошлось по кругу. Это мог быть трюк. Ловушка.
Но волк был один. Раненый. Едва живой. А их много. И рядом два медведя.
– Что делать?! – сорвалось у Копатыча, и голос эхом ударил по стенам Дуба.
Травник рылся в сумке, перебирая пакетики с травами, откладывая лишнее. И вдруг его взгляд стал другим – сухим, собранным. Так смотрит лекарь, когда решение принято.
Он резко повернулся к Урсуле.
– Казан на огонь, – сказал он. – Готовим лекарство. Сейчас.
Урсула, гроза Первородного Дуба, секунду смотрела на крошечного ёжика. Потом коротко кивнула. Она повесила казан над очагом в каменном камине и подбросила дров.
Мур-Мурка зажгла ещё одну свечу и поставила ближе к Громобою. Тени на стенах дёрнулись, будто живые. Пятнашка стояла рядом и не моргала, стараясь не смотреть на дверь, но всё равно косилась туда каждые две секунды.
Пламя вспыхнуло ярче и лизнуло чёрное дно.
Травник раскрыл потрёпанную книгу древних рецептов. Пожелтевшие страницы шуршали, как сухие листья. Он листал быстро, не ошибаясь, пока не нашёл нужное. Остановился. Пробежал глазами строки. Кивнул.
И тут мысль ударила, как камень.
Если кто-то смог почти убить Громобоя, значит, за Травником идёт не просто злой зверь. Не случайная охота. Это поиск. Целенаправленный. Холодный.
Иголки встали дыбом. Сердце ухнуло вниз, лапки едва не выронили книгу.
Но он стиснул зубы. Не сейчас.
Работа. Сначала волк. Потом ответы.
Травник наклонился над страницами и начал диктовать травы и меру. Казан тяжело булькнул, принимая воду. Огонь потрескивал слишком громко, будто хотел заглушить то, что слышалось снаружи.
А за окном, в темноте Ночи Длинных Теней, что-то двигалось между деревьями. Что-то искало. И уже знало, куда идти.
И тогда, совсем рядом, по коре Первородного Дуба прошёлся тихий, медленный скрежет – как ноготь по дереву. Звери замерли. Никто не произнес ни звука.
И время текло вперёд.