— А ты дверь-то открой, Паш. Мама звонит, — голос Натальи звучал пугающе ровно, но внутри у неё уже натянулась та самая струна, которая обычно лопается с оглушительным звоном.
Павел, поперхнувшись чаем, виновато зыркнул на жену и поспешил в прихожую. Третье января. Традиционный день «доедания салатов». День, когда личные границы семьи стирались подошвами сапог Тамары Григорьевны и лакированными ботфортами золовки Оксаны.
Наталья стояла у окна, глядя на серый, припорошенный снегом двор. Ей тридцать шесть. Она ведущий операционист в крупном банке, через её руки проходят миллионы, она умеет успокаивать скандальных клиентов одной фразой. Но дома, перед этой лавиной «родственной любви», она превращалась в безмолвную прислугу.
— Наташка! Ну что, живы после праздников? — голос Оксаны заполнил собой всю «двушку». — Мы ненадолго, чисто символически!
В коридор ввалилась толпа. Оксана, благоухающая тяжёлыми сладкими духами, Николай Фёдорович с неизменным пакетом, в котором звякало, и Тамара Григорьевна. Свекровь вошла как адмирал на палубу захваченного судна: взгляд цепкий, сканирующий.
— Ой, а душно-то как, — вместо приветствия выдохнула Тамара Григорьевна, разматывая шарф. — Паша, ты почему вытяжку не почистил? Наташа, небось, опять занята была? Карьеристка наша.
Павел, помогая матери снять пальто, лишь пробурчал:
— Мам, ну нормально всё, проходите.
Наталья вышла в коридор, вытирая руки полотенцем. Улыбка вышла вымученной, но вежливой.
— Здравствуйте. Проходите к столу, сейчас горячее поставлю.
— Да какое горячее, мы ж так, по-семейному, — отмахнулась Оксана, уже просачиваясь на кухню и по-хозяйски открывая холодильник. — О, икра осталась? А у меня дети так икру любят, а я в этот раз не брала, кредит закрывала. Кстати, Натусь, у тебя контейнеры есть? Я сразу отложу парням, а то они дома голодные сидят с папашей.
Наталья стиснула зубы. Оксана пришла одна, без своих гиперактивных близнецов, но, как всегда, с претензией на гуманитарную помощь.
За столом разговор потёк по привычному руслу. Николай Фёдорович молча накладывал себе холодец, Павел суетился, подливая чай, а Тамара Григорьевна проводила ревизию.
— Оливье суховат, — заметила она, ковырнув вилкой салат. — Майонез пожалела? Или дешёвый взяла? Я же говорила, бери «Провансаль» в синей пачке. Эх, молодёжь... Всё вас учить надо. Паша, тебе положить? А то ты исхудал совсем с этой женой.
— Мам, вкусно всё, — тихо сказал Павел, не поднимая глаз от тарелки. — Не начинай.
— А я и не начинаю, я правду говорю! — всплеснула руками свекровь. — Кто ж тебе правду скажет, кроме матери?
В этот момент на кухню тихонько вошла десятилетняя Аня, дочка Натальи и Павла. Худенькая, в очках, с растрёпанной косичкой. Она прижимала к груди новый набор профессиональных акварельных маркеров — подарок Натальи на Новый год. Аня мечтала стать иллюстратором, и эти маркеры стоили как половина аванса Павла.
— Здрасьте, — прошептала девочка, пытаясь прошмыгнуть к чайнику.
— О, невеста выросла! — гаркнул Николай Фёдорович. — Чего такая тощая? Мать не кормит?
— А что это у тебя? — глаза Оксаны хищно блеснули. Она выхватила у племянницы коробку. — Ого! Фирма-то какая... Слушай, Натусь, отдай моим обормотам? Аньке-то зачем такие дорогие? Она всё равно только калякает, а моим в школу надо, на труды. Или просто рисовать. Они так обрадуются!
В кухне повисла тишина. Аня замерла. Её нижняя губа задрожала, глаза наполнились слезами, но она молчала. Она привыкла, что в этой семье её желания — это «капризы», а желания племянников — закон. Она посмотрела на папу. Павел отвел взгляд и потянулся за хлебом.
— Ну а что, — подал голос Николай Фёдорович. — Родня же. Поделиться надо. Не жадничай, внучка.
— Действительно, — поддакнула Тамара Григорьевна, намазывая масло на бутерброд. — Куда ей такие? Высохнут только. А мальчишкам радость. Оксана, клади в сумку.
Оксана уже тянула коробку к своему необъятному шопперу.
— Положи на место, — голос Натальи прозвучал не громко, но так отчётливо, что Николай Фёдорович перестал жевать.
Оксана замерла с открытым ртом.
— Чего? Ты чего, Натах, детям пожалела? Фломастеры? Ты в своем банке совсем очерствела?
— Это не фломастеры, Оксана, — Наталья подошла к столу, мягко забрала у золовки коробку и вложила её в дрожащие руки дочери. — Иди в комнату, Анюта. Закрой дверь.
Когда девочка убежала, Наталья обернулась к родственникам. Внутри у неё больше не было страха или желания угодить. Была только холодная, кристальная ясность.
— Это профессиональный инструмент. Он стоит пять тысяч рублей. И он принадлежит моей дочери.
— Пять тысяч?! — взвизгнула Тамара Григорьевна. — Паша! Ты слышишь? Она деньги на ветер пускает, а ты в старой куртке третий сезон ходишь!
— Кстати, о деньгах, — Оксана решила зайти с козырей, привычно манипулируя чувством вины. — Я чего пришла-то, кроме как поздравить. Натусь, ты ж в банке. Мне кредит не одобряют, говорят, нагрузка большая. Оформи на себя? Я платить буду, честно! Мне на оборудование надо, лампы новые...
Павел напрягся. Он знал, что Оксана «платит» так же, как и «заходит на минутку».
Наталья медленно села на стул, сложив руки на коленях. Взгляд её стал профессионально-отстранённым, как на работе, когда она отказывала мошенникам.
— Нет, Оксана. Я не возьму кредит. И поручителем не пойду.
— В смысле? — Оксана даже вилку выронила. — Мы же семья! Тебе жалко?
— Дело не в жалости, а в финансовой грамотности, — спокойно, чеканя каждое слово, произнесла Наталья. — Существует понятие ПДН — показатель долговой нагрузки. Если он превышает пятьдесят процентов от дохода, банк отказывает. Это не вредность, это закон математики. Если тебе не дают кредит, значит, ты не можешь его обслуживать. Брать новый долг, чтобы закрыть старые дыры — это путь к банкротству. Я не буду рисковать благополучием своего ребенка ради твоих «ламп».
— Ты посмотри на неё! — Тамара Григорьевна покраснела пятнами. — Умная стала! Лекции нам читает! Мы к ним с душой, салаты доедать помогаем, а она... Паша, ты мужик или кто? Твою сестру унижают!
Павел сжался. Он ненавидел эти моменты.
— Наташ, ну может... ну правда, Оксана отдаст...
И тут Наталья посмотрела на мужа. Взгляд был таким тяжёлым, что он запнулся.
— Нет, Паша. Не отдаст. Как не отдала за прошлый ремонт. Как не вернула за зимнюю резину. Хватит.
В дверь позвонили. Звонок прозвучал резко, разряжая густую атмосферу скандала. Павел метнулся открывать. На пороге стояла Лена, соседка. В домашнем халате, с пустой солонкой в руках.
— Ой, ребят, простите, соль закончилась, магазин закрыт... — Лена осеклась, увидев пунцовую свекровь и разъяренную Оксану. — Я не вовремя? У вас тут... поминки?
— У нас тут выяснение, кто в доме хозяин! — рявкнула Тамара Григорьевна. — Вот, Леночка, полюбуйся! Невестка родне кусок хлеба жалеет и внукам копеечные карандаши зажала! Выгнала бы я такую, если б моя воля была!
Лена, женщина простая и прямолинейная, работавшая бухгалтером на заводе, перевела взгляд на стол, заставленный едой, на Оксану, уже упаковавшую половину курицы в контейнер, и на Наталью, стоявшую с прямой спиной.
— Тамара Григорьевна, — вдруг сказала Лена, и голос её был на удивление твёрд. — Я тут слышимость хорошую имею. Ваша Оксана только что на Наташку орала, чтоб та на себя кредит взяла. А карандаши эти я видела, Анька мне показывала. Девочка рисовала ими два дня, дышать на них боялась. А вы их отобрать хотели для малышни, которая обои рвёт? Это не «копеечные карандаши», это подлость.
— Ты... ты чего лезешь? — опешил Николай Фёдорович. — А что такого-то?
— А то, — Лена шагнула в кухню, встав рядом с Натальей. — Что есть статья 45 Семейного кодекса. По обязательствам одного супруга взыскание может быть обращено лишь на его имущество. А если Наталья возьмет кредит для Оксаны, платить будет ваша семья, то есть и Паша тоже. Вы сына своего в долговую яму толкаете, мамаша?
Наталья благодарно кивнула соседке и, наконец, приняла решение. То самое, которое зрело годами.
— Вставайте, — тихо сказала она.
— Что? — не поняла Оксана.
— Вставайте и уходите. Все. Салаты доели? Контейнеры наполнили? До свидания.
— Ты... ты нас выгоняешь? Из квартиры сына?! — Тамара Григорьевна схватилась за сердце, но как-то театрально, не правдоподобно.
— Эта квартира куплена в ипотеку, которую плачу я и Павел. Вашей доли здесь нет, — отрезала Наталья. — Я устала терпеть обесценивание. Устала, что мою дочь считают вторым сортом. Устала, что моего мужа держат за кошелек. Вон.
Павел сидел, опустив голову. Мать дернула его за рукав:
— Паша! Скажи ей!
Павел поднял глаза. Посмотрел на мать, на сестру с контейнером курицы, на отца, жующего холодец. Потом посмотрел на закрытую дверь детской, где плакала его дочь.
— Мам... — голос его дрогнул, но окреп. — Уходите. Наташа права. Вы Аньку обидели. Зачем?
В прихожей было шумно. Оксана швыряла ботинки, ругаясь матом. Тамара Григорьевна проклинала день свадьбы сына. Николай Фёдорович молча ждал у лифта.
Когда дверь за ними захлопнулась, в квартире повисла звенящая тишина. Лена всё ещё стояла на кухне, сжимая пустую солонку.
— Ну ты даешь, мать, — выдохнула соседка. — Кремень. Я уж думала, сгрызут они тебя.
Наталья опустилась на стул, ноги вдруг стали ватными.
— Спасибо, Лен. Если бы не ты...
— Да ладно. Соли-то дашь? — усмехнулась Лена.
Павел вошёл на кухню. Он выглядел постаревшим на пять лет, но каким-то... освободившимся. Он молча подошёл к Наталье и положил руку ей на плечо.
— Прости меня, — хрипло сказал он. — Я дурак. Просто привык... что так надо.
Наталья накрыла его ладонь своей.
— Так больше не надо, Паш. Никогда.
Дверь детской скрипнула. Выглянула Аня, всё ещё прижимая к себе коробку.
— Мам? Они ушли?
— Ушли, солнышко. Насовсем, — Наталья раскрыла объятия, и дочка бросилась к ней.
Наталья гладила дочь по голове, вдыхала запах её волос и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Но это были не слёзы обиды. Это были слёзы облегчения. Впервые за десять лет она чувствовала себя не функцией, не «терпилой», а хозяйкой своей жизни. Справедливость — это не когда наказывают других. Это когда ты наконец-то защищаешь своих.
А на столе сиротливо стояла миска с недоеденным Оливье, который теперь казался невероятно вкусным. Потому что его больше никто не уносил в чужие пакеты — и впервые за долгое время Наталья ела не «для родни», а для своей семьи.