Тишину в квартире Марины разорвал звонок мобильного телефона. Не звонок, а какое-то настойчивое, болезненное биение. Она вздрогнула, отложив книгу. На экране горело: «Алёнка». В три часа ночи? Сердце, старый предательский мотор, ёкнуло и замерло.
— Алёнка? — голос у Марины сорвался на шепот.
В трубке послышался прерывистый, влажный звук, будто кто-то пытался говорить, но не мог вдохнуть. Потом хрип:
— Мам… помоги…
Больше слов не было. Только этот ужасный, животный звук. И гулкая тишина на другом конце, будто телефон уронили.
Марина застыла на секунду, и мир вокруг поплыл. Потом инстинкт, древний и неумолимый, выбросил ее с кресла. Она нащупала тапочки, схватила первую попавшуюся куртку, сунула в карман паспорт, деньги, телефон. Не думая, на автомате. Ее дочь звала. Ее девочка.
Дорога до того адреса, который она помнила наизусть, хотя Алёна с Дмитрием переехали туда всего полгода назад, слилась в темный, мокрый от осеннего дождя туннель. Марина не помнила, как вела машину. В голове стучало только одно: «Жива. Должна быть жива». Она проклинала себя за то, что три месяца назад, увидев у дочери синяк на предплечье («дверью прищемила, мам, ерунда»), не вломилась в их жизнь с допросами. Она почувствовала ложь, почувствовала холодок страха в глазах Алёны, но… отступила. Уважила «границы». Не вмешивайся в жизнь молодых. Какая же она была дура.
Она припарковалась у подъезда, не обращая внимания на знаки. Девятиэтажка спала темной безразличной громадой. Лифт поднимался мучительно медленно. На седьмом этаже Марина выскочила и бросилась к двери квартиры 73. Дверь была приоткрыта. В щель лился свет и та самая звенящая тишина, что страшнее любого шума.
— Алёна? — крикнула Марина, входя.
Прихожая была в порядке. Если не считать валявшейся на полу женской туфли на каблуке. Из гостиной доносилось прерывистое, хриплое дыхание.
Марина вошла и замерла на пороге. Картина, увиденная ею, навсегда врезалась в память, разделив жизнь на «до» и «после».
Алёна лежала на полу, прислонившись к дивану. Ее светлые волосы были слипшимися от чего-то темного. Левая сторона лица была неузнаваемой — распухший, посиневший глаз, сведенная отекшая щека, рассеченная бровь. Из носа и из уголка рта сочилась кровь. Она была в одной порванной блузке, на руках, обнимавших согнутые колени, цвели жуткие, багрово-синие следы пальцев. Она дышала, заглатывая воздух со свистом, и смотрела в одну точку пустыми, невидящими глазами.
Рядом, на журнальном столике, стояла почти полная бутылка коньяка и лежал мужской ремень с массивной пряжкой.
— Боже мой… Алёночка… — Марина рухнула на колени рядом с дочерью, боясь до нее дотронуться. — Что он с тобой сделал?
Алёна медленно перевела на нее взгляд. В узнавании не было облегчения, только еще больший ужас.
— Уйди… — прошептала она, и кровь выступила на ее губах. — Он вернется… убьет… убьет тебя…
— Никуда я не уйду, — голос Марины вдруг стал твердым и холодным, как сталь. Внутри все сжалось в ледяной комок ярости. — Где он?
— Ушел… к друзьям… — Алёна закашлялась, сморщившись от боли. — Я… я суп пересолila… Потом… что-то сказала не то… Не помню…
Марина осторожно, как хрустальную вазу, прикоснулась к плечу дочери.
— Встать можешь? Надо ехать. В больницу.
— Нет! — Алёна попыталась отшатнуться, и ее тело пронзила судорога боли. — Не надо больницу… Стыдно… Сама заживет…
— Алёна, слушай меня, — Марина взяла ее за подбородок, заставив встретиться взглядом. — У тебя, возможно, сломаны ребра, сотрясение, бог знает что еще. Это не «само заживет». И это не стыдно. Стыдно должно быть ему. Поняла? Мне нужно тебя поднять.
Силы, откуда-то взявшиеся, позволили ей подхватить дочь. Алёна, рыдая беззвучно, слезами, смешанными с кровью, оперлась на нее. Они двигались к выходу, как две раненные птицы. В прихожей Марина накинула на Алёну свое пальто, подняла с пола ее туфлю, увидела вторую, валявшуюся под тумбочкой. Надела на нее. Каждое движение было пыткой для обеих.
Они ехали в приемное отделение ближайшей больницы в гробовом молчании. Алёна смотрела в окно на проплывающие огни, и по ее избитому лицу текли безостановочные слезы. Марина одной рукой вела машину, другой сжимала холодную, дрожащую руку дочери. Она больше не плакала. Внутри бушевала холодная, расчетливая буря. Она думала о Дмитрии. О том улыбчивом, галантном парне, который три года назад так ловко ухаживал за ее дочерью, который дарил цветы ей, Марине, и называл «мамой». О том, как постепенно его глаза стали жестче, а шутки — колючее. Как Алёна стала тише, незаметнее, как перестала встречаться с подругами. «У нас свои планы», «Дима не любит, когда я задерживаюсь». Она, Марина, видела. Но не хотела верить.
Ночь в приемном покое стала для Марины новым кругом ада. Дежурный врач, усталая женщина лет пятидесяти, взглянув на Алёну, на ее лицо и синяки на руках, ничего не спросила. Ее глаза стали профессионально-холодными.
— Супруг? — коротко бросила она, помогая уложить Алёну на каталку.
Алёна, сжавшись, кивнула.
— Сознание теряла? Тошнота? Головокружение?
Пока врач осматривала дочь, щупала живот, просила глубоко вдохнуть (Алёна вскрикнула от боли), Марина стояла в стороне, чувствуя себя беспомощной. Потом были рентген, УЗИ, кабинет травматолога.
Диагнозы сыпались, как удары: закрытая черепно-мозговая травма (сотрясение мозга тяжелой степени), перелом двух ребер справа, множественные гематомы, ушиб мягких тканей лица, подозрение на травму почки. Алёну положили в палату, ввели обезболивающее. Она, наконец, погрузилась в тяжелый, лекарственный сон.
Марина сидела у кровати, не в силах сомкнуть глаз. Она смотрела на лицо дочери, искаженное отеком и синевой, и внутри все кричало от бессилия и ярости. Под утро к ней подошла та самая врач.
— Мамаша, — сказала она тихо, без предисловий. — Вы должны заявить в полицию. У нас обязанность сообщать о таких случаях, но… все зависит от нее. Если она не даст показаний, ничего не будет. Он придет, извинится, и она простит. А потом будет хуже. Вы понимаете?
— Понимаю, — хрипло ответила Марина. — Я поговорю с ней.
— Говорите. И… будьте готовы. Они часто возвращаются. Или давят. Или шантажируют. У вас есть куда ей уйти из дома?
— Ко мне, — просто сказала Марина. — Только ко мне.
Когда Алёна проснулась, ее глаза были пустыми. Боль утихла до тупой, разлитой ночи, но на ее место пришло что-то худшее — стыд. Глубокий, разъедающий стыд.
— Мам, забери меня отсюда, — первое, что она сказала. — Я не могу, на меня все смотрят.
— Никто не смотрит, — устало ответила Марина. — Алёна, мы должны поговорить. О полиции.
— Нет! — Алёна попыталась резко сесть и застонала, схватившись за бок. — Ты что, с ума сошла? Он же сядет! Его карьера… его жизнь…
— А твоя жизнь? — голос Марины задрожал. — А твоё лицо? Твои ребра? Он чуть не убил тебя, дочь моя! Из-за пересоленного супа! Или ты думаешь, это в последний раз?
— Он не хотел… он был пьян… он потом плакал, просил прощения… — Алёна говорила заученную, как мантру, фразу, но в ее глазах был животный страх.
— Он будет «потом плакать» каждый раз, после каждого нового синяка, после каждого нового перелома! Пока однажды не «заплачет» над твоим трупом! — Марина почти кричала, сдерживаясь из последних сил. — Алёна, я твоя мать. Я не позволю этому быть. Но я не могу сделать это за тебя. Ты должна сама. Хочешь ты жить или нет?
В палату вошла участковый врач с медсестрой. Осмотр, вопросы. Врач снова спросила о насилии. Алёна молчала, уставившись в стену. Марина видела, как внутри нее идет борьба. Страх перед Дмитрием, страх огласки, инерция унижения боролись с инстинктом самосохранения, который, казалось, был уже почти задавлен.
Вечером, когда в палате остались они вдвоем, Алёна тихо, не глядя на мать, сказала:
— Хорошо. Заяви. Только… я не знаю, смогу ли я говорить с ними. С полицией.
— Я буду с тобой, — сказала Марина. — Всё время.
Участковый, молодой лейтенант с серьезным лицом, пришел на следующий день. Он был корректен, даже мягок. Но его вопросы были острыми и конкретными. Когда, что произошло, что говорил, чем бил, были ли угрозы раньше. Алёна говорила тихо, с долгими паузами, часто сбиваясь. Она не смотрела на полицейского, ее взгляд блуждал по стенам. Марина сидела рядом, держала ее за руку и молчала, давая дочери говорить.
Лейтенант записывал, изредка уточняя. Потом попросил сфотографировать повреждения. Алёна покорно позволила медсестре снять на камеру свое изуродованное лицо, синяки на теле. Каждый щелчок затвора был для нее новой пыткой.
— Мы найдем его, поговорим, — сказал лейтенант, закрывая блокнот. — Будет возбуждено дело. Вам нужно будет пройти судмедэкспертизу для фиксации тяжести вреда. И… приготовьтесь, что он может выйти на связь. Давить, уговаривать, угрожать. Блокируйте его номер. Не вступайте в контакт.
— Он найдет, — тупо сказала Алёна. — Он знает, где мама живет.
— Если появится, угрожает — сразу 02. Не раздумывая.
Он ушел. Алёна, исчерпав последние силы, снова погрузилась в сон. А Марина пошла в холл и набрала номер своей старой подруги, юриста Натальи.
— Наташ, мне нужна помощь. Серьезная.
Через два дня Алёну выписали. Марина привезла ее в свою однокомнатную квартиру, которую дочь когда-то с такой радостью покинула, уезжая к Дмитрию. Теперь это была крепость. Марина поменяла замки, купила новые шторы, чтобы не было видно из окна. Ее маленькая квартирка стала полем боя.
Первые дни были самыми тяжелыми. Алёна почти не вставала с постели. Физическая боль постепенно отступала, но ее сменила глубокая депрессия. Она молчала часами, смотрела в потолок, вздрагивала от любого стука в подъезде. Ее телефон, который Марина отключила, лежал в ящике стола. Но они оба знали — Дмитрий придет.
Он пришел на четвертый день. Не лично. Сначала посыпались сообщения в соцсетях на страницу Алёны, которую она не открывала, но Марина, по совету Натальи, сохраняла все скриншоты. «Алён, прости, я животное, я не помню ничего», «Я люблю тебя, без тебя умру», «Вернись, все будет как раньше, я исправлюсь». Потом пошли угрозы: «Ты пожалеешь, если подашь на меня», «Я все про тебя расскажу, какая ты на самом деле», «Твоя мамаша тоже получит». Марина показывала это все лейтенанту. Тот хмурился: «Пока это не прямые угрозы убийством, но мы примем к сведению».
Потом Дмитрий начал звонить Марине. Сначала умолял, говорил, что Алёна сама спровоцировала, что она истеричка. Потом голос стал жестче: «Вы разрушаете мою жизнь, Марина Петровна. Вы понимаете, на что толкаете дочь? Она без меня пропадет. Нищая, одинокая». Марина, сжимая трубку так, что пальцы белели, отвечала ровным, ледяным голосом: «Не звоните сюда больше. Все разговоры записываются». И вешала.
Самым страшным был день, когда в дверь позвонили. Алёна, сидевшая на кухне, замерла, и лицо ее стало абсолютно белым, без кровинки. Марина подошла к глазку. За дверью стоял Дмитрий. Не пьяный, а собранный, в дорогой куртке, с букетом роз. Лицо было бледным, под глазами — синяки от бессонницы. Он выглядел несчастным, потерянным. Таким, каким его, наверное, хотела бы видеть Алёна месяц назад.
— Алёна! Марина Петровна! Откройте, пожалуйста! Я на одну минуту! — его голос звучал искренне надломленно.
Марина обернулась к дочери. Та сидела, прижав ладони ко рту, и в ее глазах читалась не только паника, но и… жалость. Старая, отравленная жалость.
— Не смей открывать, — прошептала Алёна. — Он войдет и… не уйдет.
— Я и не собиралась, — сказала Марина. Но ее трясло. Он был за дверью. Всего в нескольких сантиметрах. Он мог выломать дверь. Он мог ждать их в подъезде.
Она набрала 102 и тихо сказала дежурному адрес и что у двери стоит мужчина, от которого пострадала ее дочь, и они боятся. Дмитрий постоял еще с полчаса, потом ушел. Но ощущение, что он где-то рядом, не покидало их ни на день.
Судебно-медицинская экспертиза стала новым унижением. Холодный кабинет, бесстрастный эксперт, который просил раздеться и показывать каждый синяк, каждую ссадину, измерял их линейкой, фотографировал. Алёна проходила через это, как автомат, но Марина видела, как она внутренне сжимается, как ей хочется провалиться сквозь землю. Эксперт вынес заключение: «Причинение вреда здоровью средней тяжести». Это уже была не «побои», а статья посерьезнее.
Дело взял в производство следователь. Капитан Ковалев, мужчина на вид суровый, с усталыми глазами. Он вызвал Алёну на допрос. Кабинет следователя был другим миром — строгим, официальным, пахнущим бумагой и кофе. Ковалев задавал те же вопросы, но глубже, детальнее. Он спрашивал о прошлом: были ли раньше рукоприкладства, оскорбления, контроль. Алёна, поначалу сжавшись, постепенно, под его неторопливым, настойчивым напором, начала говорить. Она рассказала о первом толчке год назад, о первом пощечине, о том, как Дмитрий запрещал ей видеться с подругами, проверял телефон, критиковал каждую мелочь. Как она верила, что это из-за любви, из-за ревности. Как оправдывала его перед собой и перед матерью.
— Он говорил, я его довожу, — тихо сказала она, глядя на свои руки. — Что я слишком громко смеюсь, слишком ярко крашусь, слишком много болтаю с коллегами. И я старалась быть тише, незаметнее… Но это никогда не помогало надолго.
Следователь кивал, делая пометки.
— Он угрожал вам раньше? Говорил, что убьет, если вы уйдете?
— Говорил, — Алёна кивнула. — В прошлый раз, когда он… толкнул меня, и я ударилась об стол, он сказал: «Выйдешь за дверь — найду и прикончу». Я поверила.
Марина, слушая это, чувствовала, как по ее спине ползет ледяной пот. Она думала, что знает, но не знала и десятой части.
— У вас есть доказательства этих угроз? Сообщения, записи? — спросил Ковалев.
— Нет… Я боялась хранить. Он проверял телефон.
— Понятно. Ваших показаний и заключения экспертизы пока достаточно для избрания меры пресечения. Он уже задержан.
Алёна вздрогнула.
— Задержан? Сейчас?
— Да. По месту работы. Ему изберут меру пресечения, скорее всего, подписку о невыезде. Но, — следователь посмотрел на нее прямо, — если вы отзовете свое заявление, дело развалится. Давление на вас будет колоссальным. Со стороны его, его родни, может быть, даже каких-то «доброжелателей». Вы должны быть к этому готовы.
Они вышли из здания Следственного комитета, и осенний ветер обжег лица. Алёна вдруг остановилась, подняла голову к серому небу и глубоко, полной грудью вдохнула. Впервые за много недель.
— Он задержан, — повторила она, как будто не веря. — Его нет дома. Он не может прийти.
— Пока не может, — поправила Марина, но и в ее душе шевельнулась крошечная надежда.
Давление не заставило себя ждать. На следующий день позвонила мать Дмитрия, Людмила Сергеевна. Голос у нее был медовый, слезливый.
— Алёнушка, родная, что же это вы делаете? Димочку нашего в тюрьму хотите? Он же любит тебя! Он с ума сходит! Это все случайность, роковая ошибка! Он готов на коленях ползать! Не губи ему жизнь, он же талантливый, перспективный…
Алёна молчала, слушая эту тираду. Потом сказала:
— Людмила Сергеевна, ваш сын чуть не убил меня. И я не хочу, чтобы он убил меня в следующий раз. Больше не звоните.
И положила трубку. Руки у нее дрожали, но голос не дрогнул.
Потом пришло письмо от самого Дмитрия, переданное через его адвоката. Длинное, витиеватое, полное самооправданий и манипуляций. Он писал о своей любви, о стрессе на работе, о том, как Алёна «игнорировала его потребности». В конце было: «Подумай о нашем будущем. О детях, которых мы хотели. Ты уничтожаешь все. Я не переживу твоего предательства». Алёна прочитала письмо, потом медленно, очень аккуратно, разорвала его на мелкие кусочки и выбросила в мусорное ведро.
— Детей, — сказала она Марине с горькой усмешкой. — Он говорил, что я буду плохой матерью. Что из-за меня дети будут несчастными.
Первое судебное заседание по избранию меры пресечения было кошмаром. Марина и Алёна вошли в зал и увидели Дмитрия. Он сидел на скамье подсудимых, в чистой рубашке, подстриженный. Увидев их, он попытался поймать взгляд Алёны, его глаза стали мокрыми, «страдальческими». Рядом сидела его мать, платочком утирая слезы, и адвокат — само спокойствие и уверенность.
Судья, женщина средних лет, вела процесс сухо. Прокурор ходатайствовал об избрании меры в виде заключения под стражу, ссылаясь на тяжесть преступления и опасность обвиняемого. Адвокат Дмитрия просил отпустить его под подписку о невыезде, говорил о положительных характеристиках, об отсутствии судимости, о том, что он осознал свою вину и раскаивается. Потом дали слово Дмитрию. Он встал и сказал, обращаясь не к судье, а прямо к Алёне:
— Алёна, я проклинаю тот день и тот час. Я не человек, я тварь. Я готов на все, чтобы искупить свою вину. Прости меня. Дай нам шанс все исправить. Я люблю тебя больше жизни.
Его голос дрожал, он умело играл на публику. Алёна сидела, опустив голову, и Марина видела, как ее плечи напряглись. Судья спросила, хочет ли сказать что-то потерпевшая. Алёна медленно поднялась. Она не смотрела на Дмитрия. Она смотрела на судью.
— Я боюсь его, — сказала она тихо, но так, что в зале воцарилась тишина. — Если он выйдет, я не знаю, что он сделает. Со мной или с моей матерью. Он обещал меня убить. Я ему верю.
Судья, выслушав стороны, удалилась в совещательную комнату. Минуты ожидания тянулись вечность. Дмитрий снова пытался поймать взгляд Алёны, шептал что-то своей матери. Та смотрела на них с немой ненавистью.
Судья вернулась.
— Постановил: избрать в отношении обвиняемого меру пресечения в виде заключения под стражу сроком на два месяца.
В зале ахнули. Мать Дмитрия вскрикнула. Сам он побледнел, его игра в раскаяние мгновенно сошла с лица, сменившись холодной, бешеной злобой. Он бросил на Алёну взгляд, полный такого немого обещания мести, что у Марины похолодела спина. Конвоиры увели его.
На улице Алёну вдруг затрясло, как в лихорадке. Она прислонилась к стене здания суда, и ее вырвало.
— Все хорошо, все хорошо, — приговаривала Марина, обнимая ее. — Он в камере. Он не тронет.
— Он выйдет, — сквозь спазмы сказала Алёна. — Он выйдет и придет.
— А мы будем готовы, — твердо сказала Марина. — Мы уже не те, что были.
Следующие месяцы были временем странного затишья и напряженной внутренней работы. Дмитрий находился в СИЗО. Его адвокат подал апелляцию на меру пресечения, но ее оставили в силе. Давление со стороны его семьи продолжалось — анонимные звонки, письма, даже попытка подкараулить Алёну у метро (к счастью, рядом оказался наряд полиции). Но каждый такой инцидент только закалял ее. Страх не исчез, но он перестал быть парализующим. Он стал фоном, с которым надо жить.
Алёна начала понемногу выходить из дома. Сначала с Мариной в магазин через дорогу. Потом одна — в ближайший парк. Она записалась к психологу, которого нашла через кризисный центр для женщин. Первые сеансы были мучительными, она плакала, не могла говорить. Но постепенно, камень за камнем, она начала разбирать ту кучу мусора, которую Дмитрий нагромоздил в ее душе. Она училась заново слышать свои желания, уважать свои границы, не винить себя за чужую агрессию.
Марина видела, как дочь меняется. Из забитого, испуганного существа она медленно превращалась в сосредоточенную, немного печальную, но сильную женщину. Синяки сошли, шрам над бровью затянулся тонкой белой ниточкой. Но следы внутри заживали дольше.
Через три месяца после избиения Алёна сказала:
— Мам, мне нужно работать.
— Ты уверена? Тебе нужно восстановиться.
— Я восстановлюсь быстрее, если буду чувствовать себя полезной. И… независимой.
Она обновила резюме и начала искать работу. Опыт у нее был — она бухгалтер. Но трехлетний перерыв и необходимость объяснять причину увольнения («по семейным обстоятельствам») делали поиски трудными. После десятого отказа она впадала в отчаяние, но Марина каждый раз была рядом: «Ничего, найдем. Ты справишься».
И она справилась. Ее взяли в небольшую фирму, занимающуюся доставкой здорового питания. Бухгалтерия была несложной, коллектив — в основном женщины, начальница — строгая, но справедливая дама лет пятидесяти. На собеседовании Алёна честно, без подробностей, сказала, что ушла с прошлого места из-за сложной ситуации в личной жизни и сейчас восстанавливается. Начальница, Елена Викторовна, внимательно посмотрела на нее и кивнула: «Понятно. Работать сможете?» — «Смогу». — «Ну, давайте попробуем».
Работа стала для Алёны спасением. Это был другой мир, с четкими правилами, задачами, общением, лишенным подтекста и унижения. Она с головой ушла в цифры, отчеты, и это помогало не думать о грядущем суде.
Подготовка к суду шла своим чередом. Следователь Ковалев вызывал Алёну еще несколько раз, уточняя детали. Адвокат Дмитрия, видя, что потерпевшая не отступает, сменил тактику. Теперь он строил защиту на том, что Алёна сама спровоцировала конфликт, что у нее «неустойчивая психика», что она «склонна к истерикам». Он запросил проведение психолого-психиатрической экспертизы. Для Алёны это был новый удар. Чувство, что ее снова пытаются выставить сумасшедшей, виноватой.
— Это нормальная тактика защиты, — успокаивала ее Наталья, юрист. — Ничего страшного. Экспертиза покажет, что ты вменяема. А его адвокат просто отрабатывает деньги.
Так и вышло. Экспертиза подтвердила: Алёна в момент происшествия была вменяема, признаки провоцирующего поведения не выявлены, зато выявлено состояние посттравматического стресса, вызванное систематическим психологическим и физическим насилием. Это заключение стало серьезным козырем в руках прокурора.
Основное судебное заседание началось через восемь месяцев после той страшной ночи. Восемь месяцев страха, борьбы, маленьких побед и срывов.
Зал суда был полон. Пришли родственники Дмитрия, несколько его коллег, которые давали ему положительные характеристики. С другой стороны сидели Марина, Наталья, и, к удивлению Алёны, Елена Викторовна с работы. «Я за свою сотрудницу», — коротко сказала она.
Дмитрий, за время в СИЗО, немного похудел, выглядел сосредоточенным и холодным. Он больше не пытался ловить взгляд Алёны. Он смотрел перед собой, как солдат перед атакой.
Суд длился несколько дней. Прокурор, молодая, но очень жесткая женщина, выстроила обвинение железно: показания потерпевшей, заключение судмедэксперта, показания соседей, которые слышали в ту ночь крики и звуки борьбы, история предыдущих инцидентов, которую Алёна, наконец, подробно изложила, психологическая экспертиза. Она требовала реального срока.
Адвокат Дмитрия пытался оспорить все: утверждал, что соседи могли ошибаться, что экспертиза предвзята, что Алёна преувеличивает, что у Дмитрия был тяжелый стресс. Он вытащил в свидетели его мать, которая, рыдая, рассказывала, какой он замечательный сын и как Алёна «довела его своими капризами». Он пытался задавать Алёне унизительные вопросы: но это уже не имело значения все знали чем закончится этот процесс
