Третье января выдалось серым и морозным. Новогодняя мишура, еще три дня назад казавшаяся волшебной, теперь выглядела как пестрая насмешка над пустым кошельком. Катерина сидела на кухне свекрови, Ирины Васильевны, и нервно крутила в руках чек из супермаркета. Бумага была длинной, как зимняя ночь.
— Нет, ну ты посмотри, какая наглость! — голос золовки Тани звенел, как битая посуда. — Мы, значит, должны скидываться поровну, хотя мой Коля к гусю даже не притронулся? Он только огурчик соленый взял!
Таня сидела напротив, раздувая ноздри. Рядом с ней, навалившись грудью на стол, восседала тетка Люба — дальняя родственница, которую Таня притащила «для моральной поддержки». Тетка Люба была женщиной габаритной, с глазами-рентгенами, сканирующими стол на предмет, чем бы поживиться.
— Ирочка, — обратилась тетка Люба к свекрови, игнорируя Катерину. — Ты посмотри на молодых. У одних денег куры не клюют, столы ломятся, а у Танюши с Колей каждая копейка на счету. Разве это по-семейному — драть с сестры три шкуры за праздник?
Ирина Васильевна, маленькая сухонькая женщина, поджала губы и перевела взгляд на Катерину. В её взгляде читалось вечное недовольство: невестка опять довела семью до скандала.
— Катя, — скрипуче начала свекровь. — Может, Таня и права? Коля действительно мало ест. Он больше по… жидкой части. Зачем же вы им в счет включили и икру, и балык?
Катерина почувствовала, как к горлу подступает ком. Три дня. Три дня она стояла у плиты. Она искала фермерского гуся, сама солила рыбу, чтобы вышло дешевле, до часу ночи резала салаты, чтобы у всех был праздник. Виктор, её муж, потратил всю годовую премию, чтобы накрыть стол для всей родни. А теперь, когда праздник прошел, начался «разбор полетов».
— Ирина Васильевна, — тихо, но твердо сказала Катя. — Мы договаривались месяц назад. Складываемся по пять тысяч с семьи. Остальное — наши с Витей расходы. Мы потратили на стол тридцать тысяч. С Тани и Коли взяли только пять. Это даже алкоголь не покрывает, который Коля выпил.
— Ой, не надо нам тут калькулятором тыкать! — взвизгнула Таня, прижимая руку к сердцу. — Ты посмотри на неё, теть Люб! Она считает, кто сколько выпил! Коля от стресса пьет, у него на работе сокращения! А вы жируете!
Виктор, сидевший до этого молча у окна, медленно повернул голову. Он был мужчиной спокойным, из тех, кто долго запрягает, но быстро едет. Он видел, как дрожат руки у его жены. У Кати, которая в прошлом месяце отказалась от покупки новых зимних сапог, чтобы купить всем племянникам хорошие подарки. Она заклеила старый сапог и сказала: «Ничего, дохожу, зато дети порадуются».
— Таня, — глухо сказал Виктор. — Ты принесла с собой три банки шпрот по акции и пакет сока. А унесла два контейнера «шубы», половину гуся и банку икры.
— Я для детей взяла! — взвилась Таня. — И вообще, икра была мелкая, горчила! Наверняка имитация, а денег требуете, как за настоящую!
Тетка Люба тут же подхватила, словно ждала сигнала:
— Вот-вот! Сейчас, знаете, как дурят? Я читала в журнале: настоящая икринка, если её на язык положить и к нёбу прижать, она лопнуть должна с щелчком, а оболочка раствориться. А если как резина катается — это желатин с бульоном. Катька ваша, небось, дешевки набрала, разницу в карман положила, а с бедной золовки дерет как за деликатес!
Катерина замерла. Это было уже не просто жадность, это было обвинение в воровстве.
— Как вам не стыдно… — прошептала она.
В этот момент Катя вспомнила 31 декабря. Вечер. У неё гудят ноги, спина не разгибается. Она накрывает на стол, расставляет приборы. Таня приходит нарядная, с маникюром, садится на диван и командует: «Кать, подай салфетки, Кать, а где хлеб?». И Катя бегала. Потому что хотела мира. Потому что верила: семья — это главное. А сейчас эта «семья» сидела напротив и с калькулятором высчитывала, как бы не заплатить обещанные копейки, попутно обливая её грязью.
Глаза защипало. Не от обиды за деньги, нет. От чувства тотальной, всепоглощающей несправедливости. Катя посмотрела на свои руки — на большом пальце ожог от духовки, ноготь сломан, когда чистила гору креветок. Она старалась для них. Она душу вложила.
— Да что с ней разговаривать, — Таня вдруг сменила тактику и перешла в наступление. — Мам, скажи им! Пусть вернут нам две тысячи. Коля не ел, я на диете, дети только сладкое поклевали. Получается, мы переплатили. И вообще, Катя должна нам компенсировать моральный ущерб за некачественные продукты. У Коли, между прочим, изжога была!
Ирина Васильевна, поджав губы, кивнула:
— Витя, сынок, ну правда. У вас же зарплаты другие. Ну что тебе стоит сестре помочь? Верни им деньги, не позорься. А Кате впредь наука — скромнее надо быть, нечего пыль в глаза пускать деликатесами, если потом с родни трясете.
В комнате повисла тишина. Слышно было только, как тикают старые ходики на стене, отсчитывая секунды умирающего терпения. Катерина опустила голову, слеза капнула прямо на злополучный чек, размывая цифры. Она чувствовала себя маленькой, загнанной в угол девочкой, которую ругают за то, что она слишком старалась быть хорошей.
И тут раздался звук отодвигаемого стула. Резкий, неприятный скрежет ножек по линолеуму.
Виктор встал. Он не кричал, не махал руками. Он просто выпрямился во весь рост, и кухня вдруг показалась очень тесной. Он подошел к столу, взял чек, на который упала слеза жены, аккуратно свернул его и положил в карман.
— Значит так, — голос Виктора был ледяным, таким тоном он обычно разговаривал с недобросовестными подрядчиками. — Мама, Таня, тетя Люба. Слушаем меня внимательно. Один раз.
Он подошел к висящей на вешалке сумке Тани. Той самой, объемной, с которой она пришла «просто чайку попить».
— Витя, ты что творишь?! — взвизгнула Таня, пытаясь вскочить. — Это личные вещи!
Виктор молча расстегнул молнию и перевернул сумку над диваном. Оттуда, вперемешку с косметикой, посыпались: палка сырокопченой колбасы (из Катиного холодильника), банка шпрот (те самые, что Таня якобы принесла, но «забыла» выложить), и — вершина цинизма — початая бутылка дорогого коньяка, который Виктор берег для особого случая.
— Это… это мне Катя сама дала! — соврала Таня, краснея пятнами.
— Я ничего не давала, — тихо сказала Катя, поднимая заплаканные глаза. Внутри у неё что-то щелкнуло. Жалость к себе исчезла, осталась только брезгливость.
Виктор повернулся к матери:
— Мама, ты говоришь, у нас денег куры не клюют? Ты знаешь, что Катя ходит в сапогах, которые мы клеили три раза, чтобы накрыть этот стол для вас? Ты знаешь, что она не спала две ночи?
Ирина Васильевна растерянно моргала, переводя взгляд с колбасы на сына.
— А теперь про «вернуть деньги», — Виктор достал кошелек. — Вот. Здесь пять тысяч.
Глаза Тани жадно сверкнули. Тетка Люба подалась вперед.
— Забирай, — Виктор бросил купюру на стол. — Забирай Таня свои пять тысяч. Это плата за входной билет. Билет на выход из нашей жизни.
— В смысле? — не поняла Таня, хватая купюру.
— В прямом. Больше никаких праздников у нас. Никаких «займи до получки». Никаких «посидеть с племянниками». Вы же бедные, мы вас обижаем. Мы вас освобождаем от нашего токсичного общества. Ешьте свои шпроты дома.
— Витя! — ахнула Ирина Васильевна. — Это же родная сестра!
— Родная сестра не ворует еду из холодильника брата, пока его жена моет посуду, — отрезал Виктор. — И не унижает женщину, которая её кормит. Катя, собирайся. Мы уходим в кино. А остальных прошу освободить помещение!
Катерина встала. Она вдруг почувствовала невероятную легкость. Словно с плеч свалился мешок с гнилой картошкой, который она тащила годами. Она посмотрела на Таню, которая судорожно прятала пятитысячную купюру в лифчик, на тетку Любу, застывшую с открытым ртом, на свекровь, которая впервые не нашла слов для упрека.
— Подождите! — крикнула Таня, выходя с роднёй из квартиры. — А как же день рождения мамы в феврале? Мы же у вас хотели… У меня квартира маленькая!
Виктор держал Катю за руку.
— А это, Танечка, теперь твоя «зона ответственности». Прояви смекалку. Коля пусть меньше пьет, а ты научись проверять икру на нёбе. Может, и накопите.
Дверь захлопнулась, отрезая их от запаха лекарств и зависти.
— Вить, — тихо сказала она. — А ведь те пять тысяч… это были последние до аванса.
Виктор обнял её за плечи, прижимая к себе.
— Плевать, Катюш. Зато смотри, как дышится легко. Я завтра халтуру возьму, прорвемся. Зато теперь — сами.
— Сами, — эхом повторила она и впервые за три дня улыбнулась.
Катя вдруг поняла простую истину, которой обязательно поделится с дочерью, когда та вырастет: нельзя купить любовь родственников, накрывая им столы. Если человек гнилой, он съест твой хлеб, а потом обвинит тебя в том, что он был черствым.
Через 10 минут они шли к машине, и Катя знала: завтра она купит себе новые сапоги. Пусть в кредит, пусть недорогие. Но она больше никогда не будет экономить на себе ради тех, кто этого не стоит. Справедливость — это не когда все тебя хвалят. Справедливость — это когда ты перестаешь позволять себя использовать.