Лариса сбежала в столицу, оставив больную мать одну. Три года красивой жизни, рестораны, мужчины, обещания... А потом всё рухнуло. Без работы и денег она вернулась домой — и обомлела. Новое крыльцо, дорогой внедорожник у ворот, а за столом рядом с матерью сидит незнакомая женщина. Кто она? И почему мать смотрит на родную дочь как на чужую? История о том, что любовь — это не кровь. Любовь — это выбор.
Зимний вечер окутал окраину поселка, когда автобус притормозил, выпустив единственную пассажирку. Лариса с чемоданом застыла на обочине, вглядываясь в знакомую дорогу, по которой не ступала три года. Три года – целая эпоха, или, как оказалось, сплошная фальшь. По раскисшей грунтовке она побрела, вороша в памяти день отъезда. Тогда было лето, и ее мать, Зинаида Петровна, вцепилась побелевшими пальцами в покосившийся столб у калитки.
- Доченька, как же я одна? Ноги совсем не держат… - А Лариса, двадцатипятилетняя, полная злости ко всему миру, огрызнулась, не оборачиваясь: - Хватит меня держать! Я не обязана чахнуть в этой глуши из-за твоих болячек. - И уехала.
Уехала в мегаполис, за мечтой о красивой жизни. Устроилась в солидную фирму, сняла квартиру, закрутила роман с женатым боссом, который клялся уйти от жены со дня на день, нужно лишь немного подождать. Она ждала целых два года, пока не поняла, что это бессмысленно. Потом – другая работа, новый мужчина, те же обещания и снова обман. А месяц назад все покатилось в пропасть. Сокращение, долги за аренду. И Геннадий, ее последняя надежда, произнес в телефонной трубке: "Прости, Лара, но жена все узнала. Нам лучше расстаться".
Мать за эти три года звонила нечасто. Лариса сама установила такой порядок. "Мама, я занята, не звони по пустякам". И Зинаида Петровна послушно звонила раз в месяц, коротко, словно боялась потревожить. Голос звучал все тише и слабее, но Лариса не обращала на это внимания. "Как ты, мама?" – спрашивала она, краем глаза поглядывая в телевизор. "Все в порядке, доченька, не волнуйся за меня". И Лариса не волновалась.
А около года назад звонки прекратились. Лариса пыталась дозвониться несколько раз. Гудки тонули в тишине. Подумала, наверное, телефон сломался, купит новый и перезвонит. Но звонка так и не последовало. Лариса не стала выяснять, занятая своими проблемами. И только когда осталась без работы и средств к существованию, вспомнила: "Есть дом в поселке, есть, где жить, есть мать". Лариса свернула на родную улицу. А потом она замерла как громом пораженная.
У материнской калитки стоял черный внедорожник, сверкающий, явно дорогой. Из дома доносилась музыка, что-то из старых советских песен. Сердце бешено заколотилось. Кто там? Что происходит? Неужели мать продала дом? Или ее уже нет в живых, и чужие люди хозяйничают в ее стенах? Лариса толкнула калитку, прошла по дорожке, вымощенной новой плиткой, поднялась на крыльцо. Дверь была слегка приоткрыта, и она вошла. На кухне, за накрытым столом, сидели двое: мать, румяная, помолодевшая, и незнакомая женщина лет тридцати с усталым, но добрым лицом.
- Мама! – голос Ларисы дрогнул.
Зинаида Петровна подняла взгляд. В нем на мгновение промелькнуло что-то острое, оценивающее, но не радость. - Да неужели? – спокойно произнесла она. - Лариса, присаживайся, знакомься. Это, Татьяна.
Татьяна встала и протянула руку. Лариса машинально пожала ее, ничего не понимая. - Мама, я… я звонила, почему ты не отвечала?" -Телефон сломался", – Зинаида Петровна пожала плечами. - А новый я покупать не стала. Не захотела.
- Почему?
Мать посмотрела ей прямо в глаза: "А зачем? Чтобы раз в месяц слышать твой раздраженный голос и вопрос: "Как дела?", на которые тебе плевать? Я устала, Лариса, устала напрашиваться". "Но как ты, мама? Как твои ноги? Я думала…" "Ноги!" Мать усмехнулась и легко поднялась из-за стола, прошла по кухне. "Видишь, хожу. Татьяна меня на ноги поставила, врачей нашла, лечение оплатила, на массаж возила. Почти два года приезжала каждые две недели из столицы, а иногда и чаще". Лариса переводила взгляд с матери на Татьяну и обратно. "Я не понимаю, кто она тебе?"
Татьяна хотела что-то сказать, но Зинаида Петровна жестом остановила ее. «Кто она мне? А ты мне кто, Лариса? Дочь? Дочь, которая три года не приезжала, которая бросила больную мать и запретила звонить?" "Я работала, мама! Я…" "Ты развлекалась". Голос матери стал холодным. "Думаешь, я ничего не знаю? Маша Сорокина, соседка, ездила в столицу, видела тебя не раз в ресторанах с какими-то мужчинами, и фотографии твои в интернете видела. Платья, украшения, заграница… А мне говорила, что денег едва хватает?"
У Ларисы вспыхнули щеки. "Мама…" "Но это совсем другое!" "Другое, – повторила мать. – Все у тебя другое. А я тут одна загибалась. Первые месяцы еще держалась, кое-как ковыляла по дому, а к концу первого года совсем слегла. Отказали ноги, до туалета ползала. Вот тогда и появилась Таня. Так вот, чтобы ты знала, Таня – дочь моей старшей сестры Валентины. Помнишь тетю Валю, Лариса, которая умерла, когда тебе было пятнадцать?"
"Помню, но смутно". Лариса действительно плохо помнила эту женщину. Какая-то родственница, приезжала пару раз в детстве. "Валя перед смертью просила меня присмотреть за Таней. Ей тогда двадцать было, но все равно одна осталась, без никого. А я толком не смогла помочь. У самой денег не было. Ты школу заканчивала. Потеряли связь на годы. Но потом Таня сама меня нашла. Приехала просто навестить, узнать, жива ли тетка. И нашла меня – в каком состоянии нашла". "Лежачую нашла, – тихо сказала Татьяна. – С пролежнями, холодильник пустой и без связи. Телефон сломался".
У Ларисы перехватило дыхание. Это не могло быть правдой. "Мама, но ты же говорила по телефону, что все нормально!" "Говорила, пока могла", – Зинаида Петровна снова опустилась на стул. "Пока еще ползала до телефона, а потом стало совсем плохо. Вот тогда Таня и появилась как раз вовремя. Еще бы месяц-другой, и хоронить бы приехала".
Воцарилась тишина. Старые часы тикали на стене. За окном темнело. "А что мне оставалось? – продолжала мать. – Жаловаться дочери, которая ясно дала понять, что я ей обуза? Просить денег у той, кто сбежала от меня, как от прокаженной? У меня гордость есть, Лариса. А когда Таня меня выходила и предложила новый телефон купить, я отказалась. Сама отказалась. Не хотела больше слышать твое равнодушие. Так что Таня меня выходила, приезжала регулярно, хоть и четыре часа в одну сторону. Ремонт в доме сделала, крышу перекрыла, вон ту машину у калитки видела? Это ее. Она хорошо зарабатывает, свой бизнес. Но знаешь, что самое обидное?"
Лариса молчала, чувствуя, как внутри нарастает что-то темное, удушливое. "Она - сирота", – сказала мать. Мать умерла, когда Тане было двадцать. Отца она никогда не знала, но она все равно ко мне ездила. К чужой, по сути, тетке ездила, заботилась. А ты, родная кровь?" Лариса вскочила. "Хватит, хватит меня попрекать! Я приехала! Я хочу помочь!" "Помочь?" Мать прищурилась. "Теперь, сейчас, когда тебя вышвырнули из столицы и когда ты без денег осталась, без крыши над головой? Я ведь не дура, Лариса. Вижу твой чемодан, вижу твое лицо. Если бы у тебя все было хорошо, ты бы здесь не появилась, не стояла бы передо мной никогда".
Это было правдой, жестокой, унизительной правдой. Лариса хотела возразить, но слова застряли в горле. "Три месяца назад я переписала дом на Таню", – спокойно сказала Зинаида Петровна. "Что?" Лариса схватилась за стол. "Как ты могла? Это мой дом! Мой родной дом…" "Он был твоим три года назад, когда ты жила здесь. А потом ты уехала и сказала, что эта, как ты там выразилась, дыра тебе не нужна".
Лариса повернулась к Татьяне. Та сидела, опустив глаза. "Это ты? Ты ее настроила, влезла в нашу семью, наплела ей что-то?" "Лариса, я ничего не просила", – Голос Татьяны был спокоен. "Зинаида Петровна сама все решила. Я даже отговаривала, но она…" "Я взрослая женщина, – перебила мать, – и вправе распоряжаться своим имуществом. Ты, Лариса, мне не звонила, не писала, денег не присылала, а Таня присылала каждый месяц, хоть я и не просила. Так кому я, по-твоему, должна быть благодарна?"
Ноги у Ларисы стали ватными. Это был какой-то кошмар. Это не могло происходить с ней. "Значит, ты меня выгоняешь?" – прошептала она.
Мать помолчала, и впервые в ее голосе появилось что-то похожее на сочувствие. "Нет, – сказала она тихо, – не выгоняю. Можешь здесь жить. Таня сказала, что она не против, но хозяйкой тебе уже не быть. Придется учиться быть гостьей в доме, который ты бросила".
Лариса опустилась на стул. Чемодан стоял у ее ног, жалкий, потрепанный, как и вся ее жизнь. Она думала, что едет домой, но дома больше не было. Был урок, жестокий, выстраданный, заслуженный. И чужая женщина за столом, которая стала ее матери ближе, чем она сама. "Чаю налить?" – спросила Татьяна мягко. Лариса посмотрела на нее без злости, почти с удивлением. В ее глазах не было торжества победительницы, только усталость и искреннее сочувствие. "Налей, Таня, налей, – сказала Зинаида Петровна. – Налей нам всем. Разговор будет долгим".
И Лариса вдруг поняла: месть матери была не в доме. Месть была в том, чтобы показать дочери, что любовь – это не кровь. Любовь – это выбор. Это километры дороги в любую погоду. Это лекарства и врачи. Это тихое "я рядом" без упреков и условий. И мать выбрала ту, которая выбрала ее. А теперь очередь была за Ларисой – научиться жить с этой правдой.
За окном пошел снег. Часы тикали. Татьяна разливала чай в старые чашки с голубой каемкой, которые Лариса помнила еще с детства. И эти чашки – единственное, что осталось неизменным. Они показались ей сейчас важнее любого наследства.
Кто знает, может быть, еще не поздно. Может быть, можно начать заново, не как хозяйка, а как дочь. Настоящая дочь, впервые за три года.
Спасибо за лайк и подписку!