Она не сразу заметила, как всё пошло под откос. Это не случилось в один день — скорее, растянулось, как старая резинка, которая уже не держит, но ты по привычке продолжаешь её носить. Сначала муж стал реже обнимать. Потом — меньше выходить с ней «в люди». А потом однажды сказал это вслух, будто оправдываясь:
— Ты же понимаешь… Мне просто неловко. Коллеги, друзья… Ты изменилась.
Он не сказал «ты стала полной». Он сказал хуже — «неловко».
Слово, которое засело под кожей.
После развода она будто исчезла из собственной жизни. Перестала краситься, носила растянутые футболки, ела на ночь и днём — потому что «всё равно». Зеркала в квартире стали врагами, а фотографии — напоминанием о том, кем она когда-то была. В тридцать восемь лет она чувствовала себя старше собственной матери.
Письмо о встрече выпускников пришло неожиданно.
«20 лет спустя. Будем рады всех видеть».
Она закрыла письмо сразу. Потом открыла снова. И снова закрыла.
Зачем?
Чтобы увидеть тех, кто помнит её стройной, смешливой, с косой до талии? Чтобы ловить взгляды — сочувственные или, ещё хуже, снисходительные?
Она решила не идти.
Решила — и всё.
Но за день до встречи позвонила Оля. Та самая одноклассница, которая в школе всегда сидела на последней парте, красилась ярче всех и умела говорить так, что её слушали даже учителя.
— Ты чего молчишь? — без приветствий сказала Оля. — Ты идёшь?
— Нет, — ответила она честно. — Мне там делать нечего.
На том конце повисла пауза.
— Адрес скажи, — спокойно сказала Оля.
— Зачем?
— Потому что ты идёшь.
Оля появилась у неё дома через час. Осмотрела её с ног до головы — не оценивающе, а внимательно, как мастер смотрит на заготовку.
— Значит так, — сказала она, снимая пальто. — Муж — идиот. Это первое. Второе — ты не «запустила себя». Ты просто устала. А с усталостью мы сейчас разберёмся.
Они начали с ванны. Долго. Тёплая вода, скрабы, запахи, которые она давно себе не позволяла. Потом — волосы. Оля что-то делала быстро и уверенно, комментируя между делом:
— Знаешь, что самое сексуальное в женщине? Не талия. И даже не грудь. А когда она перестаёт извиняться за своё существование.
Перед зеркалом она себя не узнала. Волосы лежали иначе, кожа казалась живой, а не серой. Оля позвонила знакомой в магазине женской одежды и им привезли платья. Особенно понравилось тёмно-синее, мягкое, подчёркивающее грудь и бёдра.
— Я в это не влезу, — автоматически сказала она.
— Ты в это войдёшь, — отрезала Оля.
И она вошла.
Платье не скрывало её полноту — оно делало её формой. Настоящей. Женской.
Оля добавила каблуки, немного помады, серьги.
— Стой, — сказала она, когда та попыталась отвернуться от зеркала. — Смотри.
Она смотрела. Долго.
И впервые за много месяцев не хотелось плакать.
На встречу выпускников она шла с дрожью в коленях. Хотела развернуться у входа, но Оля сжала её руку:
— Даже если ты просто выпьешь бокал и уйдёшь — ты уже победила.
В зале было шумно. Лица — знакомые и чужие одновременно. Кто-то располнел, кто-то постарел, кто-то старательно делал вид, что время его не коснулось.
И вдруг она поймала взгляд.
Мужской. Внимательный. Долгий.
Он не смотрел с жалостью. Не сравнивал «было — стало». Он смотрел так, как смотрят на женщину, которая знает, кто она.
— Привет, — сказал он, подходя. — Я тебя сразу узнал. Ты… очень красивая.
Она улыбнулась. Не смущённо. Спокойно.
И в этот момент поняла: дело никогда не было в весе.
Дело было в том, что однажды она поверила, что должна исчезнуть, чтобы другим было удобно.
Позже, уже ночью, она сняла платье и снова посмотрела на себя в зеркало. Полная. Живая. Настоящая.
И впервые подумала: меня больше не стыдно