В канун Нового года она столкнулась с выбором, который перевернул всю её жизнь. Дочь настаивала на одном, сын — на другом. А она не могла решить, что делать с найденным богатством
Новый год впустил в город не праздник, а ледяное, молчаливое утро первого января. Асфальт блестел от растаявшего ночного снега и конфетти из хлопушки, превращённого в липкую кашу. Марина Сергеевна выключила зажигание своего белого, немолодого уже «Хёндэ Акцент» и закрыла глаза, прислонившись лбом к прохладному рулю. Шесть рейсов за ночь. От развязных, пахнущих шампанским и дорогими духами компаний до одиноких, грустных людей, возвращавшихся из гостей в тишину своих квартир. Последняя поездка закончилась двадцать минут назад у отделения банка на проспекте Мира. Клиенты — пара лет под пятьдесят. Он — напряжённый, с прямым подбородком. Она — с заплаканными глазами, хотя пыталась улыбаться. Всю дорогу они молчали, а потом, уже почти у банка, сорвались в ссору. О чём-то, связанном с квартирой, деньгами, какими-то обязательствами.
— Я же говорила, не надо было спешить! — шипела женщина.
— Заткнись уже! Всё решено! — рявкнул мужчина, швырнул купюру за поездку через сетку-разделитель и вывалился из машины.
Она, всхлипнув, последовала за ним.
Марина Сергеевна вздохнула, перевела дух и начала готовить машину к сдаче в парк. Протёрла салфеткой панель, поправила чехлы. И тут её взгляд упал на заднее сиденье. На полу, в ногах, за водительским креслом, лежал неприметный полиэтиленовый пакет из супермаркета, туго набитый. Она наклонилась, взяла его. Пакет был тяжёлым. Необычно тяжёлым.
Сердце ёкнуло с неприятной, знакомой нотой предчувствия. Она развязала узел, заглянула внутрь. И мир сузился до размера салона её машины, наполнившись гулом в ушах.
Пачки. Плотные, банковские, перетянутые бумажными лентами. Десятки. Много. Очень много. Она, машинально, вытащила одну пачку. «5000» — было написано на ленте. В пачке, на глаз, сто купюр. Пятьсот тысяч. Она, замирая, пересчитала пачки. Восемь. Четыре миллиона рублей.
Руки задрожали так, что пачка выскользнула и рассыпалась по сиденью, разбросав зелёные пятитысячные купюры. Она сидела, смотря на это немыслимое богатство, и чувствовала, как её разум раскалывается надвое.
Одна половина, холодная и чёткая, бухгалтерская, уже считала:
*Четыре миллиона. Ипотека. Остаток — два с половиной. Погасить. Освободиться. Машину новую. Сыну на учебу в хороший вуз отложить. Себе… себе хоть нормальную зимнюю куртку, а не эту поношенную пуховку.*
Другая половина, уставшая, загнанная, но с непотушенным огоньком чего-то внутри, кричала:
*Это же чужие! Они только что здесь были! Они ругались! Они ехали в банк! Они продали квартиру! Это всё, что у них есть!*
«Сдали квартиру… ехали в банк…» — обрывки их ссоры всплывали в памяти. Значит, это не лишние деньги. Это, возможно, ВСЁ.
Марина Сергеевна судорожно собрала рассыпавшиеся купюры, запихала их обратно в пачку, потом все пачки — в пакет, завязала на тугой узел. И просто сидела, держа его на коленях, как живую, опасную гремучую змею. Что делать?
Первым порывом было — рвануть назад, к банку. Но там уже никого нет. Клиенты ушли. Банк в праздник закрыт.
Она включила телефон. Три пропущенных звонка от дочери, Ани. Одно сообщение от сына, Влада: «Мам, ты когда? Хочу пельмени». Обычная жизнь. А у неё на коленях — четырёхмиллионная аномалия.
Она поехала домой. Не в парк. Домой. Пакет лежал на пассажирском сиденье, и она чувствовала его взглядом, кожей. Каждый красный свет был пыткой. Каждый прохожий казался тем, кто вот-вот откроет дверь и потребует своё.
Хрущёвка, третий этаж. Она вбежала в квартиру, захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной. В гостиной, на диване, Влад смотрел телевизор.
— Мам, привет. Где пельмени?
— Позже, — выдавила она, прошмыгнув в свою спальню и запершись на ключ.
Она поставила пакет на кровать и уставилась на него. Деньги. Четыре миллиона. За них можно было купить десять лет её нынешней жизни. Откупиться от вечной усталости, от ночных смен, от боли в пояснице, от страха перед очередным платежом по ипотеке.
Она включила телефон и набрала Аню.
— Мам! Ты где? Мы с Кириллом хотели зайти, пирог привезти!
— Анечка… — голос Марины Сергеевны предательски задрожал. — У меня тут… ситуация.
— Что случилось? Авария? — мгновенно встревожилась дочь.
— Нет… Пассажиры забыли в машине… деньги.
— Ого! Сколько?
Марина замялась.
— Много, дочка. Очень много.
— Ну, «много» — это сколько? Десять тысяч? Пятьдесят?
— Четыре… четыре миллиона.
На том конце провода воцарилась такая тишина, что Марине показалось, связь прервалась.
— Аня?
— Четыре… мама, ты в себе? Ты уверена? — голос дочери стал низким, серьёзным, деловым.
— Пачки. Банковские. В пакете.
— Слушай, мам, не паникуй. Ты где? Дома?
— Да.
— Хорошо. Сейчас главное — никому ни слова. Ни соседям, никому. Я еду. И… мам, не делай ничего, пока я не приеду. Это же… это же шанс. Ты понимаешь? Шанс на всё!
Аня положила трубку. Марина села на кровать рядом с пакетом. «Шанс на всё». Слова дочери звенели в ушах, смешиваясь с её собственными мыслями. Да, шанс. Но чей?
Она вышла из комнаты. Влад обернулся.
— Мам, ты странная. Что случилось?
Она села рядом с ним, взяла его руку. Ему было пятнадцать. Он мечтал о новом мощном компьютере для игр и программирования. О нём она думала чаще всего, когда засыпала. Как дать ему хороший старт.
— Сынок… представь, что ты нашёл огромную сумму денег. Чужих. Что бы ты сделал?
Влад нахмурился, потом глаза его загорелись азартом.
— Настоящих денег? Круто! Ну… купил бы всё, что хочу! И тебе, и сестре! А что, мам, ты что-то нашла?
— Гипотетически.
— Ну, если гипотетически… то надо делиться! На троих! Честно! Чтобы всем было хорошо!
На троих. Честно. Детская, прямолинейная логика. Украсть, но поделиться. И всем будет хорошо. Кроме тех, у кого украли.
Приехала Аня. Высокая, красивая, с умными, жёсткими глазами. Она работала менеджером в офисе и давно жила отдельно. Увидев пакет, она не стал его открывать. Просто села напротив матери.
— Мама, давай рассуждать логически. Эти люди тебе ничего не дали, кроме нерва на всю дорогу, верно? Они забыли. По закону, если хозяин не объявился, через какое-то время находка твоя. Но это долго. А мы можем сделать проще. Эти деньги — спасение для нас. У тебя ипотека. У меня… у меня свои планы, мне тоже тяжело. Мы можем погасить твой долг, купить тебе нормальную машину, отложить Владу на учёбу. Ты заслужила. Ты всю жизнь горбатишься.
— Это воровство, Анечка, — тихо сказала Марина.
— Это не воровство! Это находка! Это судьба! — голос дочери зазвенел. — Ты думаешь, эти люди, у которых есть четыре миллиона наличными, — бедные? Нет! Они, скорее всего, жулики какие-нибудь! Или спекулянты! У них, может, таких пакетов десять! А у тебя что? Ипотека до седых волос и больная спина!
Марина закрыла глаза. Дочь была права. Права по-своему. Она заслужила покой. Заслужила. Но… она помнила лицо той женщины. Заплаканное. И её слова: «Я же говорила, не надо было спешить». Это не было лицо бессовестной жулички. Это было лицо человека, попавшего в беду.
— Я не могу, — выдохнула она.
— Мама! Опомнись! Это четыре миллиона! Ты их больше в жизни не увидишь!
— Я попытаюсь их найти, — упрямо сказала Марина. — Если не найду… тогда посмотрим.
Аня встала, её лицо исказилось от разочарования и злости.
— Ты всегда такая! Бла-а-годная! Честная! И где это тебя привело? К сорока восьми годам водить такси и считать копейки! Я поехала. Делай что хочешь. Но потом не жалуйся.
Дверь захлопнулась. Марина осталась одна с сыном и с пакетом. Она чувствовала себя предательницей. Предала дочь, которая хочет ей лучшей жизни. Предает ли она себя, если отдаст?
Она взяла телефон, начала обзванивать родных, дальних знакомых, под видом «гипотетической ситуации». Ответы были разные.
— Да ты что! Сразу в офшор! — советовал бывший коллега по бухгалтерии, давно ушедший в коммерцию.
— Отнеси в полицию, Марин, греха на душу не бери, — настаивала старая, верующая тётя.
— Ну, может, часть оставить? На «чёрный день»? — сомневалась подруга.
Но чем больше она звонила, тем яснее становилось одно: ни один совет не приносил облегчения. Грызня внутри только усиливалась.
Она легла спать, поставив пакет под кровать. Не спала. Ворочалась. Представляла, как платит последний взнос по ипотеке. Как дарит сыну компьютер. Как покупает себе ту самую дублёнку, на которую смотрела витрину осенью. Потом представляла лицо той женщины. Её слёзы. Представляла, как они с мужем, обнаружив потерю, может, рыдают, дерутся, думают о самоубийстве. Может, у них тоже дети. Может, это деньги за единственное жильё, проданное из-за долгов.
К утру она поняла: эти деньги сожгут её изнутри, если она их оставит. Они не принесут покоя. Они принесут вечный страх, стыд и потерю себя. А себя, ту самую Марину Сергеевну, которая всегда платила по счетам и смотрела людям в глаза, она терять не хотела. Это была её последняя собственность.
Утром второго января она села за компьютер. У неё осталась старая бухгалтерская сноровка и доступ к некоторым базам через знакомых. По номеру телефона, с которого был заказ такси, по обрывкам разговора («продали на Комсомольской»), по времени поездки она, потратив полдня и вызвав пару старых должков, вышла на адрес. Супруги Головины. Продали одну квартиру, покупали другую, меньшую, разница — четыре миллиона. Всё сходилось.
Она позвонила. Трубку взял мужской голос, хриплый, невыспавшийся.
— Алло?
— Здравствуйте, это Марина, таксист. Я везла вас вчера в банк. Вы не забыли у меня в машине… одну вещь?
На той стороне наступила мёртвая тишина, потом слышимый вздох облегчения и приглушённое: «О боже, нашёлся…»
— Да, конечно! Мы… мы очень волновались! — голос стал неестественно оживлённым. — Где вы? Мы можем встретиться?
— Я могу подвезти вам. Я знаю ваш адрес, — осторожно сказала Марина.
Короткая пауза.
— Хорошо. Подвозите. Ждём.
Дорога к их новому, пока что съёмному адресу была самой долгой в её жизни. Пакет лежал на заднем сиденье. Она уже не думала об ипотеке. Она думала о том, как скажет: «Вот, проверьте». И что услышит в ответ.
Ей открыла та самая женщина. Лицо было опухшим от слёз. За ней стоял муж, его взгляд сразу уткнулся в пакет в руках Марины.
— Входите, входите, пожалуйста.
Крохотная кухня, запах вчерашнего ужина. Марина протянула пакет.
— Вот. Всё в целости. Я не открывала.
Мужчина, не глядя на неё, схватил пакет, быстро развязал, заглянул внутрь, пересчитал пачки на ощупь. Его лицо расплылось в улыбке.
— Да, всё. Спасибо… огромное спасибо.
Женщина молча смотрела на мужа, потом на Марину. В её глазах была не благодарность, а какая-то странная, усталая пустота.
— Да, спасибо, — повторила она без интонации.
Наступила неловкая пауза. Марина почувствовала, как внутри всё сжимается. Она стояла, ожидая… чего? Слов? Предложения чая? Хоть какого-то человеческого тепла?
— Я… я так переживала, — тихо сказала она, чтобы разрядить тишину. — Искала вас весь вчерашний день.
— Ага, — сказал мужчина, уже отвлечённо, убирая пакет в шкаф. — Ну, вы молодец. Честный человек. Редкость.
Он порылся в кармане, достал смятый бумажник, вытащил оттуда пятьсот рублей.
— Вот, возьмите, на бензин. За хлопоты.
Он протянул купюру. Марина взяла её автоматически, пальцы онемели.
— Спасибо, — прошептала она.
— А сдача-то будет? — вдруг спросила женщина, глядя на мужа. — Пятьсот дали. Поездка стоила четыреста, ты же помнишь? Хотя я тебе советовала поискать такси дешевле, все по триста сюда возят же...
Мужчина хмыкнул.
— Да, точно. У вас сдачи не найдётся сто рублей?
Марина стояла, держа в руке пятисотенную купюру, и смотрела на них. На его деловитое лицо. На её пустой взгляд. Вся её борьба, муки совести, бессонная ночь — всё это оценили в пятьсот рублей. И ждали сдачи.
Она медленно открыла свою сумку, достала кошелёк, нашла сто рублей. Молча протянула мужчине.
— Ну вот, отлично, — он взял деньги, сунул в карман. — Спасибо ещё раз. Вы нас очень выручили.
Это было прощание. Её вежливо, но недвусмысленно выпроводили за дверь.
Она шла по холодной, серой лестнице, и слёзы наконец хлынули. Не от обиды. От какой-то вселенской, леденящей усталости и пустоты. Она совершила, как ей казалось, маленький подвиг честности. А мир ответил ей расчётом до сотни и пустым взглядом.
Она села в машину, завела мотор. На телефоне загорелось сообщение от Ани: «Ну что, мам? Отдала своё счастье?»
Она не стала отвечать. Просто поехала. Не в парк. Просто ехала по городу, по улицам, украшенным поблёкшей мишурой.
Она остановилась у своего банка, у того самого, куда вчера везла Головиных. Достала свою дебетовую карту, ту, на которую приходила зарплата и с которой списывали ипотеку. Вставила в терминал оплаты. Внесла платёж. Четыреста рублей. За ту самую поездку, за которую ей уже заплатили, но которая теперь казалась оплатой за что-то совсем другое. За проверку. За тест, который она сдала, но экзаменаторы даже не потрудились поставить оценку.
Машинально она достала чек. И вдруг, уже выезжая со стоянки, увидела торчащую с другого банкомата смятую, забытую кем-то пятидесятирублёвую купюру. Она остановилась, вышла, вынула её. Купюра была грязной, старой.
Она села обратно за руль, зажала полтосик в кулаке. На них сейчас ничего не купишь уже. Пятьдесят рублей. Не четыре миллиона. Не пятьсот. Пятьдесят. И почему-то именно эта купюра, найденная случайно, вызвала в горле новый ком. Но на этот раз — не от горечи. От чего-то неуловимо другого.
Она положила купюру в пепельницу, как талисман. И поехала домой. Её ждал сын. Ждала ипотека. Ждала её белая машина и больная спина. Но теперь она знала их цену. Не четыре миллиона. Не пятьсот рублей. А что-то совсем иное. Что-то, что не украдёшь и не найдёшь в пакете. Что-то, что оставалось с ней в тишине салона, когда за окном мелькали огни чужого, холодного, но всё ещё её города