За окном выл ноябрьский ветер, швыряя в стекло пригоршни ледяного дождя, но здесь, под абажуром с бахромой, было душно. Душно от несказанных слов, которые уже полчаса висели под потолком, как сигаретный дым.
Елена Петровна, обычно статная, с безупречной укладкой «волосок к волоску», сегодня выглядела так, будто уменьшилась в размерах. Её пальцы, унизанные старыми советскими кольцами, нервно комкали край скатерти. Она не смотрела на дочь. Её взгляд блуждал где-то в районе сахарницы.
— Мам, ты меня пугаешь, — Катя отставила чашку. Ей было тридцать два, она руководила отделом логистики в крупной фирме, умела «разруливать» поставки из любой страны за пять минут, но сейчас, глядя на дрожащие руки матери, почувствовала себя маленькой девочкой. — Что случилось? Врач звонил? Анализы?
Елена Петровна резко выдохнула, словно перед прыжком в ледяную воду.
— Нет, Катенька. Здоровье тут ни при чем... Точнее, при чем, но не моё. — Она наконец подняла глаза. В них плескался такой животный страх, смешанный с мольбой, что у Кати похолодело внутри. — Помнишь, я говорила тебе, что твой отец, Виктор, погиб в девяносто пятом? Разбился на трассе под Тулой, когда перегонял иномарку?
— Ну конечно помню, — Катя нахмурилась. — Мы же каждый год ходим в церковь, ставим свечку. Я его фотографию с черной ленточкой наизусть знаю. Мам, к чему это?
Елена Петровна сжала кулаки так, что побелели костяшки.
— Виктора никогда не существовало, Катя. Того человека на фото я вырезала из журнала «Огонёк». А твой настоящий отец... Он не разбился. Он жив.
Мир качнулся. Катя вцепилась в край стола. Слова матери звучали как бред, как дурная шутка, но в глубине души, там, где живет интуиция, что-то щелкнуло. Пазл, который никогда не сходился — отсутствие могилы («тело кремировали, прах развеяли, он так хотел»), отсутствие родственников с его стороны — вдруг начал складываться в уродливую картину.
— Что значит «жив»? — голос Кати сел, стал хриплым. — Ты врала мне... Тридцать лет?
— Я спасала нас! — выкрикнула Елена, и в этом крике прорвалась плотина молчания. — Ты не знаешь, какое это было время, Катя! Девяностые! Ты была крошечной, а он... Он был связан с такими людьми... Там стреляли, Катя! Там взрывали машины !
***
История, которую начала рассказывать мать, была похожа на дешевый криминальный сериал, но от каждой детали веяло такой промозглой правдой, что перехватывало дыхание.
Это был девяносто третий год. Время малиновых пиджаков, ларьков и шальных денег. Андрей — так звали настоящего отца — не был бандитом, но он был архитектором, который слишком быстро поднялся. Он строил особняки для «новых русских». Деньги текли рекой, а потом... Потом он перешел дорогу кому-то очень влиятельному. Отказался подписывать липовый акт приемки.
— Ему угрожали, — Елена говорила быстро, глотая окончания слов. — Нам звонили по ночам и дышали в трубку. Однажды в окно детской, где ты спала, бросили камень с запиской. Там было написано: «Следующей будет граната». Я была в ужасе. Я была просто молодой женщиной с грудным ребенком на руках!
Она схватила стакан с водой, отпила, стуча зубами о стекло.
— Андрей сказал, что ему нужно исчезнуть на время. Спрятаться, чтобы увести угрозу от нас. Он оставил мне сумку с долларами и сказал: «Лена, уезжай к тетке в Сызрань. Сиди тихо. Я приду за вами, когда всё уляжется». И он ушел. В ту ночь я видела его последний раз.
— И он не пришел? — тихо спросила Катя. Обида за ту, маленькую себя, начала подниматься горячей волной.
— Я не стала ждать, — жестко отрезала мать. В её голосе вдруг прорезались стальные нотки. — Я испугалась, Катя! Я думала, его убьют. Или нас найдут через него. Через месяц я узнала, что его офис сожгли. Я решила, что всё кончено. Я сменила фамилию, продала квартиру, мы уехали не в Сызрань, а в Сибирь, к твоей бабушке. Я сделала всё, чтобы стереть следы. Я придумала Виктора, героя-водителя, чтобы у тебя был «чистый» отец. Чтобы ты не росла дочерью беглого коммерсанта, которого могут пристрелить в любой подворотне.
Катя встала и подошла к окну. Темнота смотрела на неё пустыми глазницами.
— Ладно, — сказала она, глядя на свое отражение. — Допустим, тогда ты испугалась. Девяностые, страх, я понимаю. Но потом? Прошло десять лет, пятнадцать, двадцать! Почему ты молчала, когда я спрашивала о нём? Почему ты позволяла мне плакать над фотографией чужого мужика из журнала?!
— Потому что я узнала, что он жив, только пять лет назад, — тихо произнесла Елена.
Катя резко обернулась.
— Что?!
— Он нашел меня через соцсети. Написал. Сказал, что искал нас все эти годы. Что разобрался с проблемами еще в девяносто шестом. Что ездил в Сызрань, перевернул всё вверх дном, но нас там не было.
— И ты... — Катя чувствовала, как к горлу подступает тошнота. — Ты не сказала мне?
— Я запретила ему приближаться! — Елена ударила ладонью по столу. — У нас была налаженная жизнь! Ты заканчивала институт, у тебя была карьера, жених... Зачем тебе этот старик с его прошлым? Он богатый, да. Очень богатый сейчас. Владелец строительного холдинга. Я подумала, он захочет купить твою любовь. Я боялась, что ты уедешь к нему, поэтому написала : «У Кати есть отец, пусть и в памяти. Не смей ломать ей жизнь».
Катя смотрела на мать и не узнавала её. Эта женщина, которая всегда учила её быть честной, которая проверяла дневник и ругала за невымытую посуду, украла у неё отца. Не потому что спасала. А потому что решила за неё.
— Ты не имела права, — прошептала Катя. — Ты просто не имела права.
— Я мать! Я имею право на всё, что касается защиты моего ребенка! — взвизгнула Елена, и тут же осеклась, прижав руку к груди. Лицо её посерело. — Но теперь... теперь всё изменилось.
Она потянулась к ящику кухонного стола, где обычно лежали счета за коммуналку и старые рецепты. Достала оттуда плотный конверт из дорогой, крафтовой бумаги с сургучной печатью.
— Это принес курьер сегодня утром.
Катя взяла конверт. Он был тяжелым. На ощупь бумага казалась бархатной. Внутри лежал бланк адвокатской конторы.
«Уважаемая Екатерина Андреевна. Сообщаем вам, что ваш биологический отец, Градов Андрей Николаевич, находится в критическом состоянии в клинике Шарите, Берлин. Согласно его распоряжению, вы являетесь единственной наследницей его активов. Однако его последняя воля заключается не в передаче имущества, а в личной встрече. Времени осталось очень мало».
Буквы прыгали перед глазами. Берлин. Критическое состояние. Отец.
— Он умирает, Катя, — голос матери звучал глухо, как из-под подушки. — У него рак. Четвертая стадия. Он боролся два года, но...
— И ты молчала два года?! — Катя закричала так, что зазвенела посуда в шкафу. — Ты знала, что он болен, и молчала?!
— Я думала, он выкарабкается! Я боялась, что ты бросишь всё и побежишь к нему, начнешь ухаживать, сломаешь себе жизнь, будешь видеть его мучения... Я хотела уберечь тебя от боли!
— От боли?! — Катя швырнула письмо на стол. — Ты лишила меня выбора! Ты лишила меня возможности посмотреть ему в глаза! Ты лишила меня отца дважды! Один раз в детстве, и второй раз — сейчас!
Она металась по кухне, как раненый зверь. В голове крутился калейдоскоп мыслей. Незнакомый человек, который любил её. Который искал её. Который сейчас умирает в чужой стране, думая, что дочь его ненавидит или не знает о его существовании.
— Он писал тебе, — вдруг сказала Елена совсем тихо.
Катя замерла.
— Что?
Елена Петровна встала, шаркающей походкой пенсионерки (хотя ей было всего пятьдесят восемь!) прошла в спальню. Вернулась она с обувной коробкой, перевязанной бечевкой.
— Я не читала их. Я боялась. Но и выбросить рука не поднялась. Это письма. Он присылал их на адрес моей подруги, через которую нас нашел. Раз в месяц. Пять лет.
Катя дрожащими руками приняла коробку. Она пахла старой бумагой и чем-то неуловимо мужским — может быть, дорогим табаком, а может, это просто разыгралось воображение.
Она открыла крышку. Пачки писем. Не имейлы, а настоящие, бумажные письма, написанные размашистым, твердым почерком.
Катя наугад вытащила одно. Даты не было, только «Среда, вечер».
«Здравствуй, Катенька. Сегодня я видел девушку в парке, очень похожую на твои фото из соцсетей. Она кормила уток. Я стоял и смотрел, как дурак, минут двадцать. Я знаю, твоя мама против нашего общения, и я уважаю её решение. Она спасла тебя в трудные времена, я перед ней в вечном долгу. Но я хочу, чтобы ты знала: не было ни дня, когда бы я не думал о тебе. Я строю дома, Катя. Большие, красивые дома, где живут счастливые семьи. Но мой собственный дом пуст без тебя...»
Слезы, горячие и злые, брызнули из глаз. Катя опустилась на стул, прижимая письмо к груди. Это было не просто предательство матери. Это было преступление против любви.
— Как ты могла... — прошептала она, не глядя на Елену. — Мама, как ты могла жить с этим каждый день? Смотреть мне в глаза и знать, что где-то там человек просто хочет узнать, как у меня дела?
Елена Петровна заплакала. Не красиво, не театрально, а страшно — всхлипывая, размазывая тушь, старея на глазах еще лет на десять.
— Я ревновала! — вырвалось у неё. — Да, я эгоистка! Я боялась, что он придет — богатый, успешный, добрый папочка-праздник — и ты забудешь, как я ночами шила тебе платья из своих старых юбок! Как я мыла полы в подъездах, чтобы оплатить твоих репетиторов! Я боялась, что он купит твою любовь, а я останусь ни с чем! Я старею, Катя, я болею... А он... Он всегда был победителем.
В кухне повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов и всхлипами матери. Катя смотрела на женщину, которая дала ей жизнь. Она видела не монстра, а испуганную, уставшую, запутавшуюся женщину, чья любовь стала удушающей петлей.
Катя понимала её страх. Страх одиночества. Страх ненужности. Это был страх всех матерей, которые положили жизнь на алтарь воспитания детей в одиночку.
Но понимание не означало прощения. Пока нет.
Катя встала. Она аккуратно сложила письмо обратно в коробку и прижала её к себе как самое дорогое сокровище.
— Где мой загранпаспорт? — спросила она деловым тоном, за которым прятала бурю эмоций.
Елена Петровна подняла заплаканное лицо.
— В верхнем ящике комода. Катя... ты полетишь?
— Прямо сейчас. Ближайшим рейсом.
— Катя, прости меня... — мать потянулась к её руке.
Катя отдернула руку. Ей нужно было время. Много времени.
— Я не могу сейчас говорить об этом, мам. Мне нужно собрать вещи. И мне нужно успеть. Если я не успею из-за твоей лжи... вот тогда я, наверное, не смогу простить.
Она вышла из кухни, оставив мать наедине с остывающим чаем и горькой правдой.
***
Через час такси уже стояло у подъезда. Дождь усилился, превратив город в размытое акварельное пятно. Катя сидела на заднем сиденье, сжимая в руках телефон. Она уже нашла номер клиники. Она уже связалась с адвокатом.
Перед тем как машина тронулась, она посмотрела на окна третьего этажа. Там, за занавеской, стоял силуэт.
Катя набрала сообщение. Пальцы дрожали, но она заставила себя дописать.
«Я лечу. Лекарства на столе. Давление меряй два раза в день. Я позвоню, когда доберусь. Я люблю тебя, мама. Но мне нужно найти своего отца. Молись, чтобы он дождался».
Она нажала «Отправить» и отвернулась.
Такси рвануло с места, разбрызгивая лужи. Впереди была ночь, аэропорт и неизвестность. Но впервые за тридцать лет Катя чувствовала, что едет не от проблем, а к себе самой.
В коробке на коленях лежали непрочитанные письма — тридцать лет украденной любви, которую ей предстояло вернуть. И она знала точно: справедливость восторжествует, даже если для этого придется перевернуть весь мир.
Потому что правду нельзя похоронить, даже под плитой из самых благих намерений.
Дорога предстояла долгая.