В пасмурный октябрьский вечер, когда ранние сумерки уже обволакивали город мокрой пеленой, Лиза стояла под дождём у подъезда своего же дома и не могла поверить, что ей приходится звонить в домофон, чтобы попасть в собственную квартиру. Вернее, в ту её половину, которая по праву принадлежала ей с тех пор, как умер отец.
Четыре года брака с Денисом, четыре года съёмных квартир, вечной экономии и откладывания каждой копейки на свою, отдельную жизнь, и вот она здесь, с пакетом, в котором лежали дорогие пирожные для матери, а внутри кипела обида, старая и едкая, как уксус.
Они с Денисом мечтали о детях, но как? Аренда съедала больше половины их общего дохода, ипотечные проценты зашкаливали. И всё это время трёхкомнатная квартира в центре города, половина которой юридически принадлежала Лизе, пустовала, точнее, в ней жила одна её мать, Валентина Петровна.
Та самая мать, которая четыре года назад, когда молодые только поженились, заявила: «Чужой мужик в моём доме? Не дождётесь! Выйти в ночнушке попить воды не смогу! Ты взрослая, замуж вышла? Вот и живите отдельно, как взрослые». И это при том, что Дениса она вроде бы одобряла, котлеты ему жарила и про «золотые руки» приговаривала.
Лиза тогда не стала судиться. Не смогла. Мать была одна, отец ушёл к другой ещё когда Лизе было девятнадцать, а потом, два года спустя, скоропостижно скончался, оставив дочери в наследство свою долю в квартире. Валентина Петровна восприняла завещание, как личное предательство.
«Все на мне, а он, гад, тебе половину отписал!» — это повторялось часто. Лиза молча платила свою часть за капремонт и обслуживание дома, только за коммуналку не платила — не жила ведь.
А мать… мать постепенно перешла от обид к своеобразному перемирию. «Лучше так, — говорила она за чаем, когда Лизе с мужем изредка удавалось заехать. — Когда вы гости, спокойнее, а то бы вместе жили — перегрызлись. Кому от этого хорошо?»
Хорошо было точно Лизе. Она видела, как Денис, плотник-краснодеревщик с золотыми руками, но без стабильного заработка, вкалывал на двух работах, а на ночь ещё брал частные заказы. Видела, как тают их сбережения на аренде, которая каждый год дорожала. И чувствовала тихое, холодное бешенство, когда представляла пустующую комнату в материнской квартире — ту самую, свою старую, где стоял её книжный шкаф.
Последние месяцы они почти не общались с матерью. Валентина Петровна вышла на пенсию, съездила на полгода к сестре в Ялту, потом у Лизы с Денисом совсем не было времени, целыми днями на работе.
Звонок две недели назад был первым за долгое время. Голос у матери показался Лизе странным, напряжённо-деловым. «Заезжай, если хочешь. Только одна, а то у меня… гости».
Лизу это насторожило. Какие гости? Мать всегда была затворницей.
Она купила в кондитерской на Невском те самые миндальные пирожные, которые мать любила с детства, и поехала.
В подъезде пахло, как всегда, старой штукатуркой и вареньем из соседней квартиры. Она поднялась на третий этаж, ключ от двери у неё был, но пользоваться им казалось теперь неправильным. Она позвонила.
Дверь открылась почти сразу, будто за ней ждали. Но на пороге стояла не Валентина Петровна.
Перед Лизой был молодой, спортивного вида мужчина лет двадцати пяти, с влажными от душа волосами и полотенцем на шее. На нём были только тёмные спортивные шорты. Он вытирал шею, и мышцы на его торсе играли под светом лампы в прихожей.
— Тебе кого? — спросил он без особой вежливости, оглядывая Лизу с ног до головы.
Лиза остолбенела. Из глубины квартиры, из двери бывшей родительской спальни, высунулась молодая женщина в ярком домашнем халате.
— Кирилл, кто там? Ой, извините! — женщина увидела Лизу и скрылась обратно.
В этот момент из маленькой комнаты выскочила Валентина Петровна. Она была бледной, в старом поношенном халате, который Лиза помнила ещё с института.
— Лиза! Ты приехала… Заходи, — голос матери дрогнул.
— Мама, что происходит? Кто эти люди? — Лиза вошла в прихожую, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Воздух в квартире пах мужским дезодорантом и чем-то жареным.
— Это… это Артём и Ксюша. Знакомые тёти Гали, моей сестры. Они… снимают комнату, — с трудом выговорила Валентина Петровна, пытаясь загородить собой проход в гостиную, где на диване Лиза мельком увидела разбросанные мужские футболки и ноутбук.
— Снимают? — Лиза медленно обернулась к мужчине. Он пожал плечами и прошёл в большую комнату, хлопнув дверью. — Мама, ты сдаёшь МОЮ комнату? Ты сдаёшь в аренду часть моей собственности, даже не поставив меня в известность?
— Твою? — в голосе матери зазвучали знакомые, острые нотки. — Лиза, я здесь живу одна, на пенсию! Коммуналка за трёшку — это космос! Ты мне помогать отказываешься, платишь только за какой-то капремонт, который раз в пять лет! А как мне жить, на что питаться?
— Я отказываюсь платить за то, чем не пользуюсь! Это логично! — голос Лизы сорвался на крик. Годы сдержанности, уступок и молчаливой обиды прорвались наружу. — Но это не главное! Главное, что ты мне четыре года назад заявила: «Чужой мужчина в доме, это неудобно! Выросла — сама решай свои проблемы!» А ЭТО что? Это не чужой мужчина? И не один, а с «чужой женщиной»! И живут они, я посмотрю, не в моей каморке, а в твоей большой спальне! Тебе теперь удобно? В ночнушке к холодильнику выходишь, мимо них пробираешься?
Валентина Петровна вспыхнула. Её глаза стали злыми.
— Не смей так со мной разговаривать! Это моя квартира и я имею право распоряжаться своим имуществом так, как считаю нужным! Чтобы выжить! А ты при своей зарплате и с мужем-работягой можешь себе снять жильё!
— Ты имеешь право? — Лиза зашаталась от нахлынувших чувств. Она увидела, как в дверях большой комнаты замерли «жильцы», наблюдая за скандалом. — У нас общая долевая собственность, мама! На двоих! Чтобы сдать хотя бы квадратный метр, нужно моё письменное согласие! А чтобы пустить жить посторонних в мою комнату — тем более! Ты даже не спросила! Ты просто… просто сделала это! Пока я мыкаюсь по съёмным углам, коплю на свой угол, боюсь родить, потому что негде и не на что, ты здесь сдаёшь МОЁ каким-то проходимцам!
— Я тебя предупредила, что будут гости! — взвизгнула Валентина Петровна.
— Гости и жильцы — это разные вещи! И договор у тебя с ними есть? Хотя бы расписка?
Мать молчала. По её лицу было видно, что никакого договора нет. Только «по знакомству», за наличные.
— Всё, — Лиза вынула телефон. Её руки тряслись. — Сейчас я вызываю полицию. За самоуправство и за незаконное вселение.
— Лиза, нет! — мать бросилась к ней, пытаясь выхватить телефон. — Они же хорошие ребята! Им просто негде было! Галя попросила!
— А мне было где жить четыре года назад? — холодно спросила Лиза, отстраняясь. Она набрала 112. — Алло? Да, мне нужен наряд полиции…
В квартире начался ад. Валентина Петровна зарыдала, опустившись на стул в прихожей. Из большой комнаты выскочил тот самый Артём.
— Эй, ты! Успокойся! Что за истерика? Мы заплатили за месяц вперёд! Нам твоя мать сказала, что всё нормально!
— Моя мать не является собственником этой жилплощади, — ледяным тоном, которого сама от себя не ожидала, произнесла Лиза. — Я один из собственников и я вас сюда не пускала. Вы в квартире незаконно. Или вы собираете вещи и уходите в течение часа, пока полиция едет, или разбираться будете уже с ними.
— Да пошли вы! — крикнула квартирантка из-за спины Артёма. — Старуха, ты нас во что втянула?
Полиция приехала быстро. Разбор был долгим, унизительным и громким на всю лестничную клетку. Артём и Ксюша, поскандалив, поняли, что правота не на их стороне. Валентина Петровна, всхлипывая, пыталась объяснить участковому, что дочь её тиранит, не помогает, вынудила сдавать комнату. Лиза молча показывала фотографии документов в своем телефоне на долю, квитанции об оплате своей части расходов на дом и отсутствие каких-либо соглашений на аренду.
— В общем, граждане, вам надо съезжать, — устало констатировал участковый, обращаясь к жильцам. — Хозяйка одной из долей против. Договора нет. Это самоуправство. Можете решить вопрос через суд о взыскании уплаченных денег с той, кто вас вселила.
Артём и Ксюша, бормоча проклятия, стали собираться. Они вынесли свои чемоданы, которые, как оказалось, стояли в Лизиной бывшей комнате — туда мать перебралась сама, освободив для «платёжеспособных гостей» свою большую спальню. Этот факт стал для Лизы последней каплей.
Когда чужая дверь закрылась, в квартире повисла гробовая тишина, нарушаемая только всхлипываниями Валентины Петровны. Лиза прошла в гостиную, села на диван, ещё хранивший запах чужих духов. Она чувствовала себя выжатой и страшно одинокой.
— Ну, довольна? — хрипло спросила мать, появляясь в дверях. — Опозорила старуху-мать? Теперь рада?
— Я никого не позорила, — без эмоций сказала Лиза. — Но больше такого не повторится!
— Что ты хочешь? — в голосе матери прозвучал страх.
— Я хочу продать эту квартиру и разделить вырученные деньги пополам. Ты на свою половину спокойно купишь хорошую однокомнатную, даже в этом районе, или двушку на окраине. Останутся деньги и на жизнь. Коммуналка будет в разы меньше. И мы с Денисом купим. И наконец-то сможем начать нормальную жизнь.
— Продать? Мой дом? — Валентина Петровна побледнела как полотно. — Да ты с ума сошла! Это моя квартира! Я здесь тридцать лет живу! Здесь память о…
— О папе, который оказался «кобелём»? — резко закончила за неё Лиза. — Мама, здесь нет памяти. Здесь есть только твои обиды и моё бесправие. Ты сама всё уничтожила. Ты не хотела видеть здесь меня с мужем, но без проблем пустила чужих людей. Ты выбрала деньги, а не меня. Они для тебя важнее собственной дочери.
— Я не выбирала! Я выживала! — закричала мать.
— Мы все выживаем! — взорвалась Лиза. — Но семья, это когда выживают вместе! А ты отгородилась. И использовала мою собственность, чтобы сделать свою жизнь чуть легче, даже не спросив меня. Нет, мама, хватит. Либо мы идём к риелтору и начинаем процесс продажи по согласию. Либо я подаю в суд о выделении моей доли в натуре или принудительной продаже всей квартиры с торгов. Выбирай.
Валентина Петровна смотрела на дочь, и в её глазах медленно угасал гнев, сменяясь растерянностью и старческой беспомощностью. Лиза встала.
— Подумай. Но долго думать не советую. Я подам документы на следующей неделе.
Она вышла из квартиры, не оглядываясь. За спиной раздался тихий, надрывный плач.
На следующий день раздался звонок от тёти Гали, сестры матери.
— Лизанька, что ты наделала? Мать в истерике, говорит, дочь выгоняет её из дома! Не стыдно? Она же тебя растила, одна поднимала!
— Тётя Галя, — спокойно, но твёрдо сказала Лиза, — именно вы привели в мою квартиру своих знакомых, не спросив меня. Вы втянули мою мать в эту авантюру. Так что, вы тоже виноваты в сложившейся ситуации. А что касается стыда… Мне стыдно за то, что я четыре года позволяла этой ситуации длиться. Всё, больше разговаривать на эту тему не буду.
Она положила трубку. Денис, сидевший рядом, молча обнял её за плечи. Он всё знал, поддерживал, но в душе, Лиза чувствовала, ему тоже было тяжело. Он считал себя виноватым в том, что не может обеспечить семью жильём.
— Всё будет хорошо, — прошептала она, больше убеждая себя. — У нас наконец-то будет свой дом.
Валентина Петровна продержалась неделю. Потом позвонила сама. Голос у неё был безжизненный, усталый.
— Приезжай. Обсудим продажу.
Встреча была тяжёлой, полной недоговоренностей и взглядов в пол. Но мать сдалась. Она поняла, что дочь не отступит. Возможно, она наконец увидела ту самую взрослую женщину, которой когда-то требовала стать, — решительную, жёсткую и больше не готовую жертвовать своим счастьем ради чьих-то обид, даже материнских.
Квартиру продали через полгода. Рынок был непростым, но трёшка в центре всё же ушла за хорошие деньги. Валентина Петровна, к удивлению Лизы, купила не однушку, а небольшую двухкомнатную квартиру в спальном районе, но в новостройке. «Чтобы гостей было где принимать», — сказала она без эмоций, когда они встретились у нотариуса для окончательного расчёта. Лиза увидела в её глазах ту самую обиду, которая, вероятно, уже никогда не рассосётся. Но и жалости не почувствовала. Был лишь болезненный покой.
Они с Денисом нашли свою «двушку» в строящемся доме на окраине. В первый же вечер после заселения, сидя на полу среди коробок, они пили дешёвое шампанское. За окном шумел дождь, такой же, как в тот вечер у материнского подъезда.
— Мы справимся, — сказал Денис, обнимая её.
— Я знаю, — ответила Лиза, прижимаясь к его плечу.
Она думала о матери. О том, что теперь они, наверное, действительно «век не будут знаться». Эта мысль причиняла тупую боль. Но другой боли, от постоянной несправедливости, бесправия и чувства, что тебя предали в самом родном месте, больше не было. Её место заняла надежда на то, что теперь всё пойдет по-другому. Что её дом будет крепостью не только от внешнего мира, но и от тех ран, что наносят самые близкие. И что когда-нибудь, возможно примирение. Но не сейчас.