Все началось с того, что у Нины Васильевны прихватило спину. Не просто прихватило, а скрутило так, что она, стоя у плиты, медленно, как в замедленной съемке, осела на линолеум и не смогла пошевелиться. Оказалось грыжа. Операция была несложной, не смертельной, но после нее целых полгода ограничений. Не наклоняться, не приседать, ничего тяжелее трех килограмм не поднимать. Да что там поднимать — носки надеть самой было нельзя и в ванну залезть тоже.
И вот тут выяснилось, что ее муж, Виктор Петрович, с которым они прожили душа в душу семь с половиной лет, в критических ситуациях растворяется, как соль в теплой воде.
Первые дни после больницы он еще пытался изображать участие. Принес домой из магазина банку тушенки и пачку макарон, положил на самую верхнюю полку кухонного шкафа, куда Нина Васильевна теперь не могла дотянуться даже взглядом.
— Вот, — сказал он. — Я продукты купил.
— Витя, а как я её сниму-то? — спросила Нина.
Он посмотрел на шкаф, потом на неё, почесал затылок.
— Да, точно… Ну, позовёшь, когда надо будет.
Он забывал купить таблетки, которые нужно было пить по часам. Когда нужно было поменять постельное белье, а Нина Васильевна лежала почти без движения, он морщился:
— Ты же недавно постелила. И так сойдет.
Кот, старый, ленивый Барсик, стал главным камнем преткновения. Ему нужно было насыпать еду, менять воду в тяжелой керамической миске, убирать лоток. Виктор Петрович кормил его через раз, тыкая пальцем в миску:
— Жри уже, жирный, и не смотри на меня.
Лоток стоял нетронутым по три дня, пока в квартире не начинало специфически пахнуть. Тогда Виктор, ворча, выносил его, громко хлопая дверью.
Апофеозом стал вечер, когда Нине Васильевне нужно было помыться. Она позвала мужа из комнаты, где он смотрел футбол.
— Витя, извини… Помоги, пожалуйста, в душ зайти. И спину потри… мне нельзя так изгибаться, но надо ополоснуться.
Виктор вошел в ванную, глядя куда-то поверх Нины. Лицо его было похоже на лицо человека, которого заставили разгребать навоз.
— Давай быстрее, — буркнул он. — Там игра важная.
Он так неловко и грубо поддерживал её под локоть, что она вскрикнула от резкой боли в прооперированном месте.
— Ну что ты орешь? — огрызнулся он. — Я же стараюсь аккуратно.
Он включил воду, не проверив температуру, и она обожгла ей ногу. После этого Нина Васильевна, стиснув зубы, сказала:
— Всё, выйди. Сама как-нибудь.
— Как знаешь, — он вышел, даже не обернувшись. Дверь в комнату с телевизором закрылась.
На следующий день, когда боль снова стала нестерпимой, а таблетки кончились, Нина позвонила дочери. Лене было тридцать два, у нее было двое детей: пятилетний Данилка и годовалая Соня, которая не ходила, а уже бегала, хватала всё подряд и кричала так, что звенело в ушах. Лена примчалась через час, с двумя пакетами продуктов и аптечным набором. Увидела мать — бледную, беспомощно лежащую в неубранной постели, пустые тарелки на полу у дивана, заляпанный кошачьей едой угол на кухне. Увидела Виктора Петровича, который вышел из комнаты в майке и семейных трусах, кивнул ей и сказал:
— А, Ленка. Ну ты тут разберись, а у меня дела.
И ушел обратно, к своему телевизору.
Лицо Лены стало каменным. Она молча открыла окна, засучила рукава, за полчаса навела в комнате матери чистоту, накормила её горячим бульоном, принесла таблетки. Потом зашла в комнату к Виктору.
— Виктор Петрович. Маме нужен уход. Она не может одна. Вы будете за ней ухаживать?
Он оторвался от экрана, почесал затылок.
— Ну, я в общем-то… Я же работаю. Не могу я целый день тут сидеть. Она же взрослая, что ей, как ребенку, памперсы менять? Легкая операция, по-моему. Ничего страшного не было, а раздули.
Лена посмотрела на него так, что он невольно откинулся в кресле.
— Понятно, — сказала она ледяным тоном. — Тогда я её забираю к себе. Собирайте свои вещи, сейчас же.
— К вам? Да у вас же там цыганский табор! Да и почему я должен свои вещи собирать?— возмутился Виктор.
— Да, у насс тесновато, — согласилась Лена. — Но в нашем таборе о больных заботятся. А вы не можете жить в маминой квартире без нее. Не хотите о ней заботиться, так собирайте свои вещи.
Переезд в двухкомнатную квартиру дочери был для Нины Васильевны унизительным путешествием. Данилка встретил её вопросом: «Бабушка, а ты теперь как кукла фарфоровая?» Соня тут же попыталась залезть к ней на колени и дернуть за крючки послеоперационного корсета. Муж Лены, Саша, молча отодвинул свой компьютерный стол, чтобы разложить диван для тёщи в зале. Места не осталось совсем.
Лена стала командующим на этом тесном плацдарме. Она вставала в шесть, чтобы до подъема детей успеть сделать матери укол, помочь ей умыться. Потом завтрак для всех, сборы в сад, беготня с Соней на руках, которая орала, если её надолго оставляли в манеже. Днём работа на удаленке, в перерывах приготовить обед, сбегать в аптеку, сменить Нине Васильевне повязку. Вечером забрать Данилу, купание детей, уборка, стирка. И так каждый день.
Саша помогал, как мог. Брал детей на прогулку, чтобы дома было хоть немного тише, мыл посуду. Однажды застал Лену в ванной в три часа ночи: она сидела на крышке унитаза и беззвучно плакала от усталости. Он обнял её и погладил по голове.
А Виктор Петрович исчез. Позвонил всего один раз:
— Ну как она там? Живая?
— Живая, — сквозь зубы ответила Лена.
— Ну и отлично. Спроси ее, она не помнит где мой паспорт и ключи от гаража?
Больше он не звонил. Нине Васильевне он не позвонил ни разу.
Прошло полгода. Врач на осмотре похлопал Нину Васильевну по плечу:
— Всё нормально. Осторожно, но жить можно. Тяжелое не поднимать, резко не двигаться, но жить.
Нина Васильевна вернулась в свою запылившуюся квартиру. Барсик, которого Лена исправно навещала, встретил её равнодушно. Первые дни она просто бродила по комнатам, привыкая к тишине после шумного дочернего дома. И чувствовала не облегчение, а пугающую пустоту. Одиночество висело в воздухе липкой паутиной.
Именно в этот момент, как по щелчку пальцев, возник Виктор Петрович.
Он пришёл не с пустыми руками. В одной руке нес жалкий, завядший ещё в магазине букет мимозы. В другой пластиковый пакет с бутылкой дешёвого шампанского и конфетами «Коровка». Сам он был приглажен, в чистой, но помятой рубашке, и смотрел на неё такими собачьими, полными вины глазами, что у неё ёкнуло внутри всё, что только могло ёкнуть.
— Нинуль… — сказал он хрипло. — Пустишь? Хоть посмотрю на тебя.
Она молча отступила, пропуская его. Он вошел, потоптался в прихожей, поставил букет в вазу.
— Я, конечно, последняя скотина, — начал он без предисловий, опускаясь на стул на кухне. — Ты даже не представляешь, как я себя за это гноблю. Каждый день.
— За что, Витя? — тихо спросила Нина Васильевна, садясь напротив.
— Да как за что! Я сбежал! Я струсил, как последний засранец! — Он ударил себя кулаком в грудь. — Я увидел тебя такую… беспомощную. И меня охватил такой ужас, понимаешь? Ужас! Я подумал: а вдруг она навсегда такой останется? Я же не смогу, я не умею! А сам думал только о тебе. Каждый день думал.
Он говорил долго и красиво, каялся. Он называл себя тварью, ничтожеством, трусом. Он клялся, что «осознал». Что «пережил за это время ад». Что «теперь всё будет по-другому».
— Я ведь тебя люблю, Нина. По-настоящему. Просто дурак, испугался старости, немощи. Но я всё понял. Одинокая старость страшнее, а вдвоем мы всё преодолеем. Я буду тебе опорой, клянусь. Если что — буду ухаживать, как за родной. Всё, что угодно.
Он взял её морщинистую руку в свои большие, шершавые ладони.
— Прости меня. Дай мне шанс. Мы же семья.
Нина Васильевна слушала, и её саму пугала эта самая одинокая старость. Она смотрела на знакомые стены, которые через пару лет будут нуждаться в свежем ремонте, на высокие шкафы, куда она не сможет дотянуться, на кота, который уже стар. И ей было страшно. Страшно остаться одной. А тут родное лицо. Пусть и подлое, но знакомое. Витя кается, говорит правильные слова.
Когда Лена приехала в выходные помочь с генеральной уборкой, мать встретила её странной, виноватой улыбкой.
— Леночка, садись, нам нужно поговорить.
— Что-то случилось? — насторожилась дочь, снимая куртку.
— Витя был. Он… он просит прощения. Говорит, что осознал всё, что хочет вернуться.
Лена несколько секунд недоуменно смотрела на мать.
— Ты… издеваешься? — наконец выдавила она.
— Нет. Он очень изменился, Лен. Каялся, плакал почти. Говорит, просто струсил тогда, растерялся. А теперь понял, что без меня не может. Что мы нужны друг другу. Что вдвоем…
— ВДВОЕМ? — Лена взвизгнула от возмущения. — Мама, ты в своем уме? Он тебя, лежачую, БРОСИЛ! Он из больницы тебя не забрал! Он не то что ухаживать — таблетку принести не мог! Он даже не звонил тебе полгода, бл...! Ни одного звонка!
— Лена, не матерись! Он объяснил, почему не звонил. Стыдно было. Ад на душе был.
— АД? — Лена засмеялась коротким, истерическим смехом. — У него ад? А у нас что было? Ты же знаешь, как мы выживали эти полгода? Я ночами плакала, потому что не справлялась! Данилка в саду воспитательнице говорил, что домой не хочет! Это не ад? А этот му..ак, который даже лоток за котом убрать не мог, у которого «ад на душе» был — он что, страдал? Он по рейсам катался или у тёток каких отсиживался!
Нина Васильевна сжалась, её лицо стало обиженным.
— Зачем так говорить? Он человек не идеальный, но он раскаялся. А я… я не хочу доживать свой век одна, Лена. Мне страшно. Ты со своей семьей, у тебя своя жизнь. А он… он рядом будет. Пусть не идеальный, но свой.
— СВОЙ? — Лена встала, её трясло. — Мама, он тебя ОСТАВИЛ в самый трудный момент! Что будет, если у тебя давление подскочит? Если ногу сломаешь? Если просто гриппом заболеешь тяжело? Он опять «испугается» и сольется? Ты на что рассчитываешь? На его «осознание»? Да он тебя при первой же трудности бросит!
— Он клянется, что нет. Он говорит, что теперь будет всё иначе.
— И ты ВЕРИШЬ этой ахинее? — Лена почти кричала. — Ему просто одиноко и готовить некому! Он приперся, когда увидел, что ты здорова и снова можешь на него пахать! Он же паразит, мама! ПАРАЗИТ!
Они ругались долго. Громко, зло, беспощадно. Нина Васильевна плакала, твердила про страх одиночества, про то, что у каждого есть шанс. Лена кричала про предательство, про подлость. В конце, уже хрипя, Лена выдохнула:
— Хорошо. Делай, как знаешь. Но тогда ставлю тебе ультиматум. Если ты примешь этого… этого человека обратно, если ты пустишь его в свой дом, я с тобой общаться не буду. Выбирай. Или он, или я. Третьего не дано.
Нина Васильевна посмотрела на дочь полными слёз глазами.
— Лена… это же шантаж. Ты не можешь так. Ты моя дочь.
— Да, я твоя дочь! Которая тащила на себе тебя, своих детей и работу, пока твой «любящий» муж сра.ный лоток за котом вынести не мог! Так что выбирай.
Лена ушла, хлопнув дверью.
Нина Васильевна просидела в тишине кухни до вечера. Она смотрела на вазу с завядшей мимозой и думала о тишине в квартире, которая к ночи становилась звенящей и враждебной. Она думала о квитанции на капремонт, которую нужно будет самой нести в банк. О том, как страшно ночью, если станет плохо. Она вспоминала тёплую, шумную тесноту дочерней квартиры, смех внуков, заботливую усталость в глазах Лены. А потом — раскаивающееся лицо Виктора и его слова: «Мы нужны друг другу».
Она взяла телефон. Палец дрожал. Набрала знакомый номер.
— Алло? Витя? Это я… Да. Приезжай. Поговорим.
Через неделю Лена, приехав к матери, увидела в окне знакомый профиль Виктора Петровича. Он сидел на её, Ленином, месте за кухонным столом и что-то ел. Мать хлопотала у плиты.
Лена резко нажала на газ и уехала. Больше она к маме не приезжала. Иногда мать звонила, но она сбрасывала. Потом в SMS приходили длинные, виноватые сообщения, полные оправданий и просьб понять. Лена не читала.
Мама сделала свой выбор. Самое обидное было в том, что выбор этот оказался таким простым и таким предсказуемым.