Моя подруга недавно переехала в новую квартиру. Красивая, светлая, с панорамными окнами. Мы помогали разбирать коробки, и вдруг из одной высыпалась... гора пуговиц. Разных цветов, размеров, с двумя дырками и четырьмя. В старой железной банке из-под печенья.
«Зачем?» — спросила я.
Она замерла с этой банкой в руках. Посмотрела на меня. Потом на пуговицы. И тихо сказала: «Не знаю. Мама всегда так делала».
Ей тридцать два. Она работает в IT, заказывает продукты онлайн, носит вещи из Zara. Но где-то внутри живёт генетическая память о времени, когда пуговицу не выбрасывали.
Потому что могла пригодиться.
Советский Союз был странной страной. С одной стороны — космос, балет, лучшее в мире образование. С другой — очереди за туалетной бумагой и дефицит всего, что можно представить. Сахар, масло, мясо. Даже детские коляски доставали «по блату».
Эта двойственность сформировала особый тип мышления. Я называю его «синдром запасливой белки». Люди складировали, копили, прятали. На чёрный день. На случай войны. Просто так, на всякий случай.
И знаете что? Они были правы.
Блокада Ленинграда длилась 872 дня. Почти два с половиной года. Люди ели столярный клей, кожаные ремни, горчицу из бочек на заводах. Умирали от голода прямо на улицах.
После такого не забываешь делать запасы.
Моя бабушка пережила войну ребёнком. До самой смерти в её кладовке стояли трёхлитровые банки с огурцами, помидорами, компотами. Ряды, как солдаты на параде. Этикетки аккуратные, подписанные ровным почерком: «Огурцы. Июль 2005».
Мы с мамой каждый раз пытались её урезонить. Бабуль, ну сколько можно? Магазины же рядом!
Она смотрела на нас снисходительно, как на наивных детей. «А вдруг опять начнётся?»
Опять что? Война? Дефицит?
Она не отвечала. Просто закатывала новые банки.
В 2020 году, когда из магазинов исчезли гречка и туалетная бумага, я вспомнила бабушкины слова. Люди сметали с полок всё подряд. Покупали макароны мешками. Сахар ящиками. Я стояла в очереди за солью и думала: «Боже, мы все превратились в моих бабушек».
Генетическая память сработала у целого поколения.
Хлеб — это отдельная история. В СССР его называли «всему голова». Не метафора. Реальность. Хлеб был основой рациона, потому что всё остальное доставалось с боем. Колбаса — праздник. Мясо — событие. А хлеб — каждый день, надёжно, без очередей.
Поэтому есть суп без хлеба было кощунством. Макароны без хлеба — вообще немыслимо. Даже картошку умудрялись заедать хлебом. Углеводы на углеводах, но это был способ наесться.
Сейчас диетологи хватаются за голову. ПП-блогеры призывают отказаться от мучного. А мой сосед дядя Саша по-прежнему режет белый батон к пельменям. И не понимает, как можно иначе.
«Не наедаюсь же без хлеба», — объясняет он искренне.
Одежда — ещё один маркер эпохи. В Советском Союзе вещи не выбрасывали. Их донашивали до дыр, потом штопали, потом превращали в тряпки для пола. И даже в виде тряпок они служили годами.
Моя мама до сих пор хранит старые футболки «на дачу». Хотя на даче она бывает раз в год. Футболок — целая полка. Некоторые с дырками. Некоторые выцвели до неузнаваемости.
«Мам, выброси уже», — говорю я.
«Жалко. Ещё хорошие».
Хорошие для чего? Для музея советского быта?
Но я понимаю её. Это не жадность. Это уважение к вещам. В СССР новую одежду покупали редко. Детям — раз в год, к школе. Взрослым — когда совсем развалится. Поэтому каждая вещь ценилась. Берегли, чинили, передавали младшим.
Помню, как мне доставались платья от двоюродной сестры. Немодные, ношеные, с пришитыми заплатками. Я ненавидела их. Хотела своё, новое, красивое. Мама смотрела на меня с укором: «Ещё отличное платье. Не капризничай».
Новое берегли для особых случаев. Бывало, женщина покупала пальто и вешала в шкаф. На «выход». Могла проносить там год, два, пять лет. Так и не надев ни разу. Потому что повода не случилось. Или случился, но пожалела.
Чайный сервиз из хрусталя стоял в серванте за стеклом. Красивый, сверкающий, недоступный. Для гостей. Для праздника.
А когда приходили гости, доставали обычные чашки. Потому что хрустальные — «жалко, вдруг разобьются».
Абсурд? Да. Но для того времени — норма.
Пульты в пакетиках — классика жанра. Моя тётя до сих пор заворачивает новый пульт в целлофановый пакет сразу после покупки. Аккуратно, герметично. Чтобы кнопки не затёрлись. Чтобы не испачкался.
Пульт живёт в пакете лет пять. Потом его выбрасывают вместе с телевизором. Кнопки как новые. Никто ими так и не попользовался без целлофана.
То же самое со скатертями. Красивая льняная скатерть лежала в шкафу. На столе — дешёвая клеёнка. Чтобы не испачкать ту, настоящую.
Логика железная: зачем портить хорошее, если можно пользоваться плохим?
Обувь чинили до последнего. Набойки, подмётки, профилактика. Сапожные мастерские стояли в каждом районе. Очередь как к мавзолею. Потому что купить новые сапоги было сложнее, чем починить старые.
Сейчас ремонт обуви стоит как половина новой пары из масс-маркета. Проще купить. Но мой отец всё равно ходит к сапожнику. По привычке.
«Качественная же вещь. Зачем выбрасывать?»
И пуговицы. Вечные пуговицы в железных банках. Их срезали со старой одежды перед тем, как выбросить. Складывали в банку. Банка пополнялась годами. Десятками лет.
Зачем? В СССР был дефицит фурнитуры. Пуговицы, молнии, кнопки — всё это доставалось с трудом. Поэтому срезать и сохранить было нормой.
Но сейчас-то? Сейчас пуговицы продаются на каждом углу. Дешёвые, разные, любые.
А банки всё равно стоят. В шкафах, на антресолях, в кладовках. Как молчаливые свидетели эпохи, которой больше нет.
Гости и застолья — это культ. Советские люди накрывали столы так, будто ждали делегацию из ООН. Салаты, нарезки, горячее, пироги, торт. Всё одновременно, всё до отвала. Стол прогибался под тяжестью еды.
Это был способ показать достаток. В стране дефицита — изобилие на столе означало успех. Ты смог. Ты достал. Ты можешь накормить гостей до отвала.
Привычка осталась. Приходишь в гости к советским людям — тебя кормят насильно. Отказываться нельзя. Обидишь хозяйку. Она готовила три дня, мылась, убиралась. Всё для тебя.
Съешь. Или унеси с собой в контейнере. Третьего не дано.
Врачи и лечение — больная тема. Буквально. В СССР медицина была бесплатной, но качество хромало. Особенно стоматология. Лечили без обезболивания. Сверлили старыми бормашинами. Удаляли зубы клещами, как в Средневековье.
Люди боялись стоматологов. Панически. Терпели боль до последнего. Полоскали содой, прикладывали чеснок, молились. Лишь бы не идти к врачу.
Этот страх передался по наследству. Я до сих пор напрягаюсь в кресле у стоматолога. Хотя сейчас — анестезия, современное оборудование, никакой боли. Но тело помнит. Или помнит на генетическом уровне бабушкины рассказы.
Народная медицина процветала. Лечились всем подряд. Горчичники, банки, барсучий жир, медвежье сало. Водка с перцем от простуды. Керосин от ангины. Моча от ушибов.
Сейчас это кажется дикостью. Тогда — было нормой.
Суеверия тоже никуда не делись. Не свисти — денег не будет. Не дари часы — к разлуке. Просыпал соль — к ссоре. Чёрная кошка перебежала дорогу — вернись домой.
Я считаю себя рациональным человеком. Но когда чёрная кошка перебегает мне дорогу, я автоматически ищу обходной путь. Или плюю три раза через левое плечо. Или жду, пока кто-то другой пройдёт первым.
Глупо? Да. Но вдруг.
«На всякий случай» — вот девиз советского человека. Закрой рот рукой, когда зеваешь, а то душа вылетит. Не ставь сумку на пол — денег не будет. Не возвращайся домой, если что-то забыл, а если вернулся — посмотри в зеркало.
Рациональных объяснений нет. Но все соблюдают. Даже те, кто закончил физмат и верит только в науку.
Я смотрю на свою подругу с банкой пуговиц. На мою маму с запасами футболок. На соседа с хлебом к пельменям. На тётю с пультом в пакетике.
И понимаю: советские привычки — это не глупость. Это шрам. Коллективная травма народа, пережившего блокаду, голод, дефицит, войну. Привычки, которые когда-то спасали жизнь.
Они уже не нужны. Магазины полны. Интернет доставит всё за час. Никакой войны, никакого дефицита.
Но рука всё равно тянется срезать пуговицу. Закатать банку с огурцами. Завернуть пульт в пакет.
На всякий случай.
Вдруг опять начнётся.