Позвольте представить вам Одиссею – Великую Мореплавательницу и Ткачиху Иллюзий (ее уловка с Троянской кобылой – это шедевр на тысячелетия).
Она – та самая женщина, которая потратила десять лет на дорогу домой только потому, что каждый встречный остров хотел приватизировать ее хотя бы на одну ночь. А она... она просто умело пользовалась попутным ветром их страсти. Эта женщина не плывет по течению, она заставляет течение нести ее туда, где вино холоднее, а поцелуи – жарче.
Медь, соль и зов Пенелопа
Одиссея, прозванная Многомудрой, стояла на носу своего флагмана, широко расставив ноги в высоких кожаных сандалиях. Ветер Ионического моря вел себя крайне бесстыдно: он то закидывал подол ее короткого хитона чуть выше, чем требовали приличия, то облеплял ее бедра влажной тканью, превращая царицу Итаки в ожившую статую Праксителя.
Верные спутники-гребцы, сидевшие на веслах, работали с удвоенной силой. Не потому, что торопились домой, а потому, что каждый взмах весла заставлял мышцы на спине их предводительницы перекатываться так завораживающе, что ритм барабана казался лишним.
– О боги, – прошептала Одиссея, поправляя выбившийся медный локон. – Десять лет под Троей я грезила лишь об одном: сбросить эти тяжелые сандалии и нырнуть в объятия своего верного Пенелопа. Бедный мой муж, он, верно, уже стер все пальцы о свой бесконечный ткацкий станок, ожидая меня.
Она прикрыла глаза, вспоминая их прощание. Пенелоп тогда был так трогательно взволнован – его пальцы, привыкшие к тонкой пряже, дрожали, когда он застегивал на ней нагрудник. «Вернись со щитом или на щите», – шептал он, но его глаза, полные влажного блеска, говорили совсем о другом: «Вернись и сними с меня все это как можно скорее».
– Госпожа! Земля! – выкрикнул рулевой Эврилох, чей голос подозрительно сорвался. – Остров киконов! Смотрите, какие там виноградники... и какие... э-э... крепкие юноши бегут к берегу!
Одиссея вскинула подбородок. Ее ноздри затрепетали.
– Юноши, говоришь? – Она поправила перевязь меча, которая так удачно подчеркивала ее талию. – Мы должны показать им, что такое греческая дисциплина. И возьмите побольше мехов для вина. Я чувствую, что эта ночь будет долгой, а жажда – неутолимой.
Она спрыгнула на песок первой. Короткий клинок в ее руке блеснул на солнце, но в ее взгляде было не столько желание убивать, сколько азарт хищницы, которая слишком долго сидела на диете. Киконы, выставив копья, замерли: они ожидали увидеть яростных мужей, а увидели богиню войны, чьи доспехи казались тесными для ее кипящей энергии.
– Ну что, мальчики, – промурлыкала Одиссея, делая шаг вперед и чувствуя, как горячий песок щекочет ступни. – Кто из вас покажет мне, где здесь самое сладкое вино и самые темные пещеры для... переговоров?
В этот вечер Итака стала казаться чуть менее достижимой, а возвращение к Пенелопу – делом, которое вполне может подождать еще пару-тройку лет. Ведь впереди был весь мир, полный опасностей, которые так и просились, чтобы их укротила женщина с характером из стали и сердцем из пламени.
Испытание пещерой и ароматом лотосов
После досадного инцидента с киконами, где Одиссея едва не лишилась своей любимой фибулы в пылу рукопашной (которая подозрительно напоминала объятия), флот прибило к острову лотофагов.
– Госпожа, – пробормотал один из спутников, блаженно развалившись на песке с розовым цветком во рту, – зачем нам Итака? Здесь такие мягкие тени… и такие податливые стебли…
Одиссея, закатив глаза, собственноручно за шкирки втащила обмякших воинов на палубу. Она понимала: если она даст слабину сейчас, они все закончат жизнь, пуская пузыри в экстазе. Но настоящее испытание ждало их на острове Циклопов.
Когда они оказались в огромной, пахнущей парным молоком и немытой козлятиной пещере Полифема, Одиссея почувствовала странный трепет. Нет, не страх. Скорее, эстетическое возмущение.
– Какой огромный… – прошептала она, глядя на циклопа, который вошел в пещеру, неся на плече целую сосну.
– Кто здесь?! – взревел великан, и его единственный глаз расширился, зафиксировавшись на изящной фигурке в коротком хитоне.
Одиссея вышла вперед.
– Мы, греки, заблудились в море, – сказала Одиссея, – и ищем гостеприимства.
Полифем, не слушая, схватил двух спутников царицы и съел их. Затем он завалил вход в пещеру огромным камнем. Одиссея понимала, что им нужно действовать быстро.
– Меня зовут Никто, – сказала Одиссея Полифему, когда он спросил ее имя.
Она дала циклопу крепкого вина, и когда он уснул, Одиссея и ее люди взяли заостренное оливковое бревно и выжгли ему единственный глаз.
Крик ослепленного Полифема сотряс своды, но Одиссея уже планировала следующий ход. Она велела своим людям привязать себя под животами густошерстных баранов, чтобы сбежать из пещеры, когда Полифем выпустит стадо на пастбище. Сама же она выбрала самого крупного племенного барана.
Вырвавшись на простор, она крикнула с кормы уходящего корабля:
– Если спросят, кто лишил тебя зрения, Полифем, скажи, что это сделала Одиссея! И передай папе Посейдону, что у его сына совершенно нет вкуса!
Между Сциллой, Харибдой и шелковыми простынями
Путь домой превратился в череду встреч с существами, чьи намерения были столь же прозрачны, сколь и двусмысленны. На острове Ээя колдунья Цирцея, увидев Одиссею, немедленно превратила всех ее мужчин в свиней – не столько из злобы, сколько из желания избавить гостью от лишних свидетелей.
– Одиссея, – мурлыкала Цирцея, расправляя складки своего полупрозрачного пеплоса, – зачем тебе этот примитивный Пенелоп? Оставайся, мы будем дегустировать амброзию и обсуждать тонкости метаморфоз в моей опочивальне.
Одиссея пробыла там год. Чисто из стратегических соображений, разумеется. Ей пришлось применить все свое «многомудрие», чтобы убедить колдунью, что ее долг перед Итакой превыше мягких подушек Ээи.
Затем были Сирены. Когда Одиссея приказала привязать себя к мачте, а уши гребцов залепить воском, она ожидала услышать пророчества о великих битвах. Но Сирены пели о другом. Их голоса обещали Одиссее ванну из парного молока, массаж с благовониями и компанию пятидесяти атлетических юношей, которые никогда не слышали слова «война».
– Развяжите меня! – кричала Одиссея, извиваясь в путах, которые так удачно подчеркивали ее решимость. – Я должна проверить… насколько это… исторически достоверно!
Гребцы, следуя инструкции, лишь крепче затягивали узлы.
Миновав Сциллу и Харибду (первая пыталась схватить Одиссею шестью головами сразу, что напомнило героине распродажу на восточном базаре), она наконец оказалась на Итаке.
Переодетая нищенкой, Одиссея пробралась во дворец. Пенелоп, за эти годы ставший еще более статным и печальным, объявил состязание: кто натянет лук Одиссеи и прострелит двенадцать колец, тот станет его новой супругой. Невесты – толпа наглых девиц с губами-уточками – пыхтели и краснели, но лук не поддавался.
– Дайте мне попробовать, – раздался хриплый голос из угла.
Одиссея скинула ветошь. Ее бронзовая кожа сияла, а мышцы, окрепшие от весел и объятий нимф, перекатывались под тонкой тканью. Она легко натянула тетиву – звук был подобен стону ласточки. Стрела прошила кольца.
Пенелоп вздрогнул, узнав этот взгляд, в котором смешивались нежность и жажда расправы.
– Одиссея? – выдохнул он, роняя веретено.
– Я дома, милый, – улыбнулась она, глядя на побледневших девиц. – А теперь, дамы, покиньте помещение. У нас с мужем накопилось много… нерешенных вопросов по хозяйству.
Той ночью на Итаке погасли все свечи, кроме одной – в покоях царицы, где хитроумная Одиссея наконец нашла пристань, которую не смогла бы заменить ни одна нимфа в Ойкумене. Одиссея закончилась, но самое интересное только начиналось.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые любители чтения! Каждый наш короткий рассказ написан с любовью!