Давайте извлечем на свет самую вольную искру Фландрии – бунтарку Тильду Уленшпигель. Этот персонаж сменил грубые мужские дублеты на изящные женские платья, которые заставляют инквизиторов забывать о молитвах, а его смех стал еще более дерзким и опасным.
Тильда Уленшпигель – это воплощение Свободы и Справедливости. Она не просто шутит, она вонзает свой смех в самое сердце тирании, заставляя ее краснеть от стыда и желания одновременно.
Когда Тильда Уленшпигель въехала в Кнокке, на ней был корсет, стянутый шнурами из переплетенных солнечных лучей и тетивы арбалета, а на груди покоился мешочек с пеплом Клааса, который бился в ритме ее неукротимого сердца.
– Слушай, Ламма! – крикнула она своей верной спутнице, пышнотелой и вечно голодной Ламме Гудзак (добродушной вдове с неисчерпаемым запасом ветчины в фартуке). – Говорят, здешний бургомистр ищет того, кто напишет его портрет так, чтобы «душа пела, а плоть была довольна».
– Тильда, – пропыхтела Ламма, доедая куриную ножку, – плоть у него и так довольна, когда он видит налоги. Может, просто украдем у него гуся и сбежим?
Но Тильда уже была в ратуше. Бургомистр, человек комплекции перекормленного борова, оглядел ее с головы до ног.
– Вы художница? – прохрипел он.
– Я мастер «незримых линий», – мурлыкнула Тильда, подходя ближе и обдавая его ароматом дорожной пыли и вольности. – Я напишу ваш портрет, но видеть его смогут лишь те, в чьих жилах течет истинно благородная кровь. Для грешников и глупцов холст останется девственно чист.
На целую неделю Тильда заперлась в зале, требуя лишь лучшего вина и чтобы Ламме приносили по три обеда в день.
– Пепел Клааса стучит в мое сердце, – приговаривала довольная Ламма. – Но аромат этого жареного гуся заглушает любой стук!
Бургомистр ежедневно пытался заглянуть в замочную скважину, но видел лишь мелькание Тильды, которая якобы «входила в экстаз творчества», танцуя перед мольбертом.
Наконец, настал день показа. Тильда с торжественным видом отдернула занавес. Перед высокопоставленными гостями предстала... пустота. Абсолютно белый холст.
– Боже мой! – ахнул секретарь, потирая вспотевшие ладони. – Какая... какая глубина! Какая выразительность в этой... композиции!
– А как передана мудрость во взгляде! – подхватил казначей, боясь признаться, что видит лишь дырку от гвоздя.
Бургомистр, не желая прослыть бастардом без капли благородной крови, подошел к холсту вплотную.
– Тильда, – прошептал он, – а почему здесь... так много белого?
– Это свет вашей чистоты, господин бургомистр, – шепнула она ему на ухо, коснувшись его плеча так легко, что старик едва не лишился чувств. – Но если вы присмотритесь, здесь, внизу, я изобразила вашу скрытую энергию... Видите?
Бургомистр уставился в пустоту холста. От близости Тильды его фантазия начала рисовать такие картины, что он покраснел до корней волос.
– Вижу! – вскричал он. – Вижу все! И даже то, что не положено!
Тильда получила кошелек золота и, пока городская знать наперебой обсуждала «невидимые детали» ее шедевра, уже седлала осла у черного хода.
– Знаешь, Ламма, – смеялась она, выезжая за ворота, – человеческая фантазия – это самая податливая глина в мире. Стоит только намекнуть, и они сами достроят себе и рай, и ад, и даже мои несуществующие шедевры!
– Главное, что гусь у нас теперь есть, – философски заметила Ламма, поглаживая увесистый мешок.
А за их спинами над Кнокке еще долго стоял гул: бургомистр спорил с казначеем, чья именно «благородная натура» позволяет видеть на портрете больше пикантных подробностей. Пепел Клааса стучал в сердце Тильды, но сегодня он стучал в ритме веселого танца.
Через какое-то время Тильда и Ламма въехали в Мельн, аккурат к обедне. Воздух дрожал от колокольного звона и аромата жареных колбасок, который заставлял Ламму непроизвольно пришпоривать своего мула.
– Пепел Клааса стучит в мое сердце, – произнесла Тильда. – Или это просто корсет затянут так туго, что пульс отдает в ушах? Смотри, Ламма, – она кивнула на главную площадь. – Тамошний настоятель, отец Бонифаций, объявил, что отпустит грехи любому, кто принесет «реликвию, вопиющую о бренности бытия». Говорят, он так погряз в роскоши, что даже его кошка ест из золотой миски.
– Бренность – это когда в мешке пусто, – буркнула Ламма, вытирая руки о передник. – А у нас там только пыль и твои старые чулки.
Тильда хитро прищурилась. Вечером она явилась к настоятелю, облаченная в длинный плащ, под которым, судя по ее походке, скрывалось нечто крайне интригующее.
– Святой отец, – начала она, склонившись так низко, что Бонифаций невольно забыл о молитвеннике. – Я привезла вам сокровище из самих пещер безумия. Это «Зеркало Истинных Желаний». Оно показывает не лицо, а то, чего жаждет душа, когда гаснут свечи.
Глаза настоятеля масляно блеснули.
– И где же оно, дитя мое?
– В саду, под полной луной, – выдохнула Тильда, обдавая его ароматом хмеля и вольности. – Но помните: зеркало капризно. Если вы увидите в нем что-то непотребное, значит, ваша святость... кхм... вступила в единоборство с вашей природой.
В полночь Бонифаций, путаясь в сутане, выбежал в сад. Там, в тени дуба, стояла Тильда, удерживая на весу тяжелую раму, затянутую тончайшим шелком.
– Смотрите, отец мой, но не моргайте! – приказала она.
Тильда резко сбросила шелк. В лунном свете блеснуло обычное зеркало, но установленное так, что в нем отражалась сама Тильда, грациозно поправляющая шнуровку на своем корсаже.
Настоятель замер. Его щеки вспыхнули ярче костров инквизиции. В отражении он видел не свои грехи, а изгиб плеча Тильды и ее дерзкую улыбку.
– Это... это и есть бренность? – прохрипел он, чувствуя, что «плоть его», как выражались в Кнокке, стала подозрительно «довольна».
– Самая что ни на есть, – промурлыкала Тильда. – Ведь эта красота увянет, святой отец. А кошелек с золотом, который вы обещали за реликвию, – вечен... ну, по крайней мере, пока мы не доедем до ближайшего трактира.
Бонифаций, не в силах оторвать взгляд от «реликвии», дрожащими руками протянул ей увесистый кошель. Тильда коснулась его пальцев – горячих и влажных – и в ту же секунду растворилась в ночном тумане, оставив настоятеля наедине с зеркалом, в котором теперь отражалась лишь его собственная, крайне глупая и красная физиономия.
– Тильда, – спросила Ламма, когда они уже скакали прочь, – ты же просто показала ему его самого?
– Нет, Ламма, – рассмеялась Тильда, подбрасывая золотой на ладони. – Я показала ему его воображение. А оно у святых отцов куда горячее, чем сковородки в аду!
Пепел Клааса стучал в ее сердце, но кошелек на поясе подпевал ему в такт весело и звонко.
Дорога привела подруг в Дамме – родной город Тильды, где шпили церквей замерли в ожидании грозы, а инквизиция искала еретиков с тем же рвением, с каким Ламма искала завалившуюся за корсаж корку сыра.
– Здесь нам нужно быть тише воды, ниже травы, – прошептала Ламма, нервно оглядываясь.
– Тише воды – это не про нас, дорогая. Мы будем прозрачны, как ключевая вода, – ответила Тильда, натягивая на голову капюшон, который больше подчеркивал блеск ее глаз, чем скрывал лицо.
Они остановились на постоялом дворе «Золотой Гусь», где местный судебный пристав, человек с глазами холодными, как лед в феврале, допрашивал горожан. Он искал «нечестивую девку, что смущает умы честных христиан своими двусмысленными речами».
«Пепел Клааса стучит в мое сердце, намекая, что пора подсыпать перца в суп этому напыщенному инквизитору!» – подумала Тильда и без раздумий подошла к его столу. Женщина поставила перед ним кружку крепкого эля.
– Господин пристав, – пропела она голосом, в котором слышался шелест шелковых простыней. – Я слышала, вы ищете ведьму? Но разве вы не знаете, что истинная ведьма не прячется? Она смотрит вам прямо в душу.
Пристав поперхнулся элем.
– Ты... ты смеешь?! – он уставился на нее, пытаясь сохранить суровость, но его взгляд невольно скользнул к ее губам, тронутым лукавой улыбкой.
– Я смею утверждать, – продолжала Тильда, наклоняясь так близко, что он почувствовал запах муската и дорожной опасности, – что у вас в подвале спрятан запрещенный манускрипт. «О тайных движениях души и тела».
Пристав побледнел. У него действительно была припрятана парочка пикантных французских книжонок, но откуда этой девчонке знать?
– Это... это ложь! – выкрикнул он, но голос его предательски дрогнул.
– Тогда докажите обратное, – Тильда выпрямилась, и ее силуэт на фоне огня в камине заставил всех мужчин в таверне на мгновение забыть об эле. – Приходите сегодня в полночь к старой мельнице. Я покажу вам «чистоту своих помыслов». Но будьте одни. Истина не терпит свидетелей.
Весь вечер пристав метался между страхом перед костром и жаждой узнать, что же такое «чистота помыслов» в исполнении этой дерзкой красавицы. К полуночи страсть победила закон.
Когда он прибежал к мельнице, там было темно. Лишь лунный луч падал на оставленную на траве верхнюю одежду. Сердце пристава забилось так, будто хотело выпрыгнуть из камзола.
– Дитя мое? – позвал он, облизывая сухие губы.
В ответ раздался взрыв хохота сверху. Тильда и Ламма сидели на крыле мельницы, уже полностью одетые в дорожные плащи, а их ослики стояли наготове внизу.
– Господин пристав! – крикнула Тильда. – Вы искали грех, и вы нашли его... в своем собственном ожидании! Вы пришли сюда за тем, за что судите других. Так кто из нас еретик?
Пристав застыл внизу, прикрывая наготу своих мыслей (и наполовину расстегнутый камзол).
– Пепел Клааса стучит в мое сердце! – торжественно провозгласила Тильда, вскакивая в седло. – Но сегодня он велит мне не мстить, а просто посмеяться над твоей глупостью!
Они умчались в ночь, оставив Дамме позади. Легенда о Тильде Уленшпигель жива и сегодня: говорят, в полночь на дорогах Фландрии можно встретить всадницу, чья улыбка обещает рай, а смех напоминает, что самый страшный грех – это отсутствие чувства юмора.
Тильда скакала навстречу рассвету, и ветер развевал ее волосы, словно знамя свободы, которое невозможно ни сжечь, ни подчинить.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь на наш канал, друзья! Новые рассказы на Дзен каждый день!