Хочешь постучать в дверь, за которой пахнет серой, дорогим коньяком и вечным искушением? Сегодня границы между светом и тьмой стали такими тонкими, что их можно использовать вместо шелка для женских чулок.
Позволь представить тебе Мефистофеллу. Она не просто покупает души, а заставляет тебя поверить, что продать ее – это самая выгодная инвестиция в твоей жизни. Представь: черный бархат, корсет из остывшей лавы и взгляд, в котором горят все грехи человечества. Она превращает скуку познания в азарт грехопадения.
Мефистофелла вошла в кабинет Фауста без стука, материализовавшись из облака густого, пахнущего дорогим табаком и серой дыма. На ней был алый шелковый халат, который держался на честном слове и одном демоническом обещании, а каблуки были такими высокими, что ими можно было проткнуть само мироздание.
– Генри, радость моя, ты все еще чахнешь над этими пыльными фолиантами? – промурлыкала она, присаживаясь прямо на раскрытый том метафизики. – От них же морщины и экзистенциальный кризис.
Фауст вздрогнул. Он привык к демонам в облике пуделей или суровых мужей, но эта итерация зла вызывала у него когнитивный диссонанс и прилив крови к тем зонам, которые не упоминались в трудах Аристотеля.
– Я ищу истину, – выдавил он, стараясь смотреть исключительно в ее глаза, хотя вырез халата предлагал куда более обширную географию для исследований.
– Истина скучна, – Мефистофелла потянулась, и шелк предупреждающе затрещал. Она достала из воздуха бокал вина, красного, как грех в полдень. – Истина не носит чулок и не умеет смеяться в моменты, когда ангелы стыдливо прикрывают глаза крыльями.
Она наклонилась к нему, обдав ароматом мускуса и чего-то опасно-горячего. Ее пальцы, тонкие и холодные, коснулись его подбородка.
– Твоя душа, Генри... она такая... сухая. Как прошлогодний пряник. Неужели тебе не хочется обменять ее на одну ночь, после которой даже в аду тебя будут называть «тем самым парнем»?
Фауст сглотнул. Дьяволица медленно перекинула ногу на ногу, и шорох ткани прозвучал громче, чем фанфары Страшного суда.
– Что в контракте? – прохрипел он.
– О, пустяки, – она лукаво прищурилась, извлекая пергамент из такого места, где обычно хранят самые сокровенные секреты. – Ты просто позволишь мне показать тебе, что «вечное женственное» – это не только про облака и Гете, но и про очень тесные корсеты и очень длинные ночи.
Она придвинулась ближе, ее губы почти касались его уха.
– Распишись, Генри. Перо у меня... острое. А чернила... ну, скажем так, они всегда при мне.
Фауст посмотрел на нее, потом на пергамент, потом снова на то, как алый шелк предательски соскальзывает с ее плеча. Мужчина дрожащей рукой взял перо. Мефистофелла, заметив его замешательство, мягко накрыла его ладонь своей – ее кожа была обжигающе горячей, словно она только что покинула очень тесную сауну в восьмом кругу.
– Ну же, Генри, не будь таким занудой, – прошептала она, и кончик ее хвоста, до этого скрытый под складками алого шелка, игриво мазнул профессора по лодыжке. – В аду сейчас переучет, у меня есть свободная вечность и пара идей, от которых у святого Павла случился бы нервный тик.
Она присела на край стола, отодвинув в сторону череп, который Фауст использовал как пресс-папье. Череп, кажется, клацнул челюстью от возмущения, но Мефистофелла лишь щелкнула его по лбу длинным ноготком с идеальным маникюром цвета «закат над Содомом».
– Что именно... мы будем делать? – голос Фауста сорвался на фальцет.
Мефистофелла медленно потянула за пояс халата. Узел поддался с таким звуком, будто само мироздание глубоко и томно вздохнуло.
– Мы займемся прикладной демонологией, – она наклонилась так низко, что ее тяжелые, пахнущие грозой и грехом волосы коснулись лица Фауста. – Я покажу тебе, что «остановись, мгновенье» – это не просто красивая фраза, а физиологическая необходимость. Мы будем исследовать пределы человеческой выносливости, и поверь, твои латынь и греческий нам не понадобятся. Разве что для того, чтобы выкрикивать их в экстазе.
Она выхватила перо из его пальцев и, сделав крошечный надрез на его запястье (Фауст даже не успел охнуть, завороженный блеском ее глаз), приложила его руку к пергаменту.
– Кровь – это такой интимный сок, тебе не кажется? – Мефистофелла слизнула крошечную каплю с его кожи, и ее зрачки на мгновение стали вертикальными. – А теперь, Генри... запри дверь. Я не хочу, чтобы твой верный Вагнер вошел сюда с чаем в самый неподходящий момент. У нас по плану первый урок тантрического чернокнижия, и мне чертовски неудобно в этом халате.
Она сбросила шелк на пол, оставшись в чем-то, что состояло преимущественно из тонких кожаных ремешков и чистого искушения. Фауст понял, что его душа уже не принадлежит ему, но, глядя на изгиб бедра Мефистофеллы, он решил, что это была самая выгодная сделка в истории немецкой философии.
– И помни, – добавила она, гася свечи щелчком пальцев, – в аду нет стоп-слов на латыни. Только на древнешумерском. Но я тебя научу... в процессе.
В кабинете воцарилась густая, бархатная темнота, нарушаемая лишь багровым мерцанием глаз Мефистофеллы. Фауст чувствовал, как воздух вокруг него стал плотным, как кисель, и наэлектризованным, словно перед грандиозной бурей.
– Генри, ты так напряжен, – раздался ее смешок совсем рядом, прямо у его шеи. – Ты думаешь о спасении души? Брось. Душа – это просто вишенка на торте, а мы сейчас займемся самим тортом.
Она мягко толкнула его в старое кожаное кресло. Мефистофелла устроилась у него на коленях, и Фауст ощутил, что ее «кожаные ремешки» на ощупь гораздо интереснее, чем переплеты его самых редких манускриптов. Ее хвост, живой и любопытный, обвился вокруг его талии, слегка затягивая «узел верности».
– Первый параграф нашего соглашения, – прошептала она, расстегивая верхнюю пуговицу его чопорного сюртука. – Никаких метафор. Только физика. Очень, очень горячая физика.
Она коснулась губами его ключицы, и в том месте остался крошечный дымящийся след – печать собственности. Фауст, который еще пять минут назад планировал разгадать тайну мироздания, теперь отчаянно пытался вспомнить, как дышать. Его руки, привыкшие к перу, неуверенно легли на ее талию, и Мефистофелла довольно замурлыкала, как гигантская рысь.
– О, кажется, наш книжный червь превращается в хищника, – поддразнила она, запуская пальцы в его редеющие волосы. – Не волнуйся, Генри, к утру ты будешь выглядеть на двадцать лет моложе. Грех – лучший косметолог, а я – его главный дистрибьютор.
Она потянулась к столу и одним элегантным движением смахнула на пол все: чернильницу, астролябию и даже неоконченный трактат о морали. Предметы с грохотом посыпались во мрак.
– Зачем нам стол, если на нем нельзя... танцевать? – Мефистофелла прикусила его за мочку уха, и Фауст почувствовал, как по позвоночнику пробежала искра, способная испепелить небольшой монастырь.
– Мефистофелла... – выдохнул он, наконец обретая голос. – Ты ведь обманешь меня, верно?
Она замерла на секунду, ее лицо в полумраке казалось воплощением античной богини, решившей немного похулиганить.
– Конечно, милый. Я же дьявол. Но я обещаю тебе: когда через сто лет ты будешь гореть в моей спальне в аду, ты будешь вспоминать эту ночь и просить добавки.
Она потянула его на освобожденный от науки стол. Свечи, которые она только что погасила, внезапно вспыхнули сами собой, но теперь они горели изумрудным пламенем.
– А теперь, – Мефистофелла грациозно потянулась, демонстрируя все преимущества своего демонического телосложения, – забудь про «Фауста». Сегодня ночью мы пишем новую легенду. И поверь, в ней не будет ни одной скучной страницы.
Последнее, что увидел Генри перед тем, как окончательно погрузиться в пучину сладкого падения, был ее лукавый взгляд и кончик раздвоенного языка, предвкушающе скользнувший по алым губам. Гете, возможно, и настаивал на спасении, но Гете никогда не видел Мефистофеллу в таком ракурсе.
Бонус: картинки с девушками
Приглашаем подписаться на канал! Всегда интересные рассказы на Дзене!