Йозефина Швейк, втиснутая в австро-венгерский мундир, который в районе груди опасно натягивался при каждом глубоком вздохе, стояла перед призывной комиссией с выражением такого лучезарного идиотизма, что у штабного врача начался тик.
– Осмелюсь доложить, господин полковник, я абсолютно годна к строевой службе! – пропищала она, и пуговица на ее кителе, не выдержав энтузиазма, со звонким «дзынь» отлетела прямо в кокарду председателя.
– Швейк, вы – сертифицированная идиотка! – взревел полковник, невольно проследив взглядом за траекторией пуговицы, обнажившей полоску белоснежного полотна сорочки. – У вас же в деле написано: «слабоумие в терминальной стадии».
– Совершенно верно, господин полковник! – радостно подтвердила Йозефина. – Мой трактирщик, пан Паливец, всегда говорил, что с моими формами и моим умом мне прямая дорога в политику или в пехоту. «Йозефина, – говаривал он, вытирая стаканы, – когда вы наклоняетесь, чтобы подать кружку, я забываю даже имя императора Франца-Иосифа, да продлит господь его подагру!»
В камере, куда ее временно определили, Йозефина не теряла времени даром. Она увлеченно рассказывала сокамерницам – двум мелким воровкам и одной баронессе, подозреваемой в шпионаже, – о пользе тугих корсетов в условиях окопной войны.
– Видите ли, милостивые государыни, – наставляла она, распуская шнуровку, чтобы «дать волю патриотизму», – главное в армии – это дисциплина и свежее белье. Один мой знакомый, служивший в Будейовицах, всегда носил под шинелью шелковые панталоны своей вдовушки. Он говорил, что свист пуль напоминает ему ее шепот, когда он пробирался к ней в спальню через окно курятника.
Вечером к ней заглянул фельдкурат Кац, который в тот день был настолько пьян, что принял камеру за исповедальню, а Йозефину – за видение святой девы, почему-то в форменных галифе.
– Дочь моя, – икнул он, привалившись к решетке, – плоть слаба, а вино в офицерском собрании сегодня особенно крепкое.
– О, вы так правы, отче! – сочувственно вздохнула Швейк, подходя ближе. От ее движения мундир, лишенный пуговицы, гостеприимно распахнулся. – Плоть – это вообще самое беспокойное, что есть у солдата. У меня был случай в Праге: один капрал так старался вытянуться по струнке при виде моего декольте, что у него случилось ущемление грыжи. Его потом три месяца лечили припарками из хмеля, но он все равно при каждой встрече со мной отдавал честь... причем не только рукой.
Фельдкурат засмотрелся на «патриотические формы» Йозефины так пристально, будто надеялся найти там текст новой молитвы.
– Вы... вы должны помогать мне во время мессы, – пробормотал он. – Будете разливать вино. И следить за моими... кадилами.
– С превеликим удовольствием, господин фельдкурат! – воскликнула Йозефина, просовывая руку сквозь решетку и дружески похлопывая его по щеке. – Я в этом деле мастерица. В нашем приходе я так энергично чистила подсвечники, что настоятель был вынужден уехать на воды – лечить нервное истощение.
На следующее утро, когда Йозефину везли по пражским улицам в инвалидной коляске (потому что она заявила, что ревматизм мешает ей маршировать «со страстью»), она изо всех сил кричала: «На Белград!».
Прохожие оборачивались. Мужчины снимали шляпы, глядя, как при каждом ухабе на мостовой под сукном ее мундира колышется неоспоримое доказательство того, что австро-венгерская армия, может, и разваливается, но сдаваться без боя явно не собирается.
Швейк улыбалась всем. Она знала: пока у нее есть пара крепких ног, чтобы идти на фронт, и пара веских аргументов под кителем, чтобы с этого фронта вернуться, империи ничего не грозит. Ну, кроме полной и окончательной катастрофы, разумеется.
На пересыльном пункте Йозефину Швейк определили в денщицы к поручику Лукашу. Поручик был человеком тонкой душевной организации: он обожал породистых собак, хороших портных и женщин, которые не цитировали устав во время поцелуев. Когда он впервые увидел Йозефину, вытянувшуюся во фрунт так, что ее формы стали напоминать две стратегические высоты, которые необходимо взять штурмом, он уронил монокль в суп.
– Швейк, – застонал поручик, прикрывая глаза ладонью, – скажите мне ради бога, почему на вас штаны лопаются по швам, а от вас пахнет не ружейным маслом, а ландышами и жареными колбасками?
– Осмелюсь доложить, господин поручик, это от природного усердия! – радостно отрапортовала Йозефина, делая шаг вперед, отчего ее бедра совершили маневр, запрещенный всеми международными конвенциями. – А пахну я «Весенним приветом» – это духи, которые мне подарил один аптекарь в благодарность за то, что я помогла ему растирать мазь от геморроя. Он говорил, что у меня «легкая рука» и «вдохновляющая осанка».
Лукаш тяжело вздохнул. Он пытался быть строгим, но взгляд его то и дело соскальзывал на расстегнутый воротник Швейк, где в ложбинке уютно устроился медный образок святого Антония.
– Послушайте, Швейк, – вкрадчиво начал поручик, подходя ближе. – В армии порядок превыше всего. Вы должны... э-э... привести себя в соответствие. Понимаете? Эти ваши... амбиции под кителем... они отвлекают личный состав от изучения карты Галиции.
– Понимаю, господин поручик! – Йозефина сочувственно кивнула. – Солдатики – они же как дети. Мой кузен из 91-го полка рассказывал, что иногда их отвлекают самые неожиданные вещи. Если прикажете, я постараюсь быть менее... заметной.
Она потянулась к пуговице на рукаве поручика, которая якобы болталась, и слегка коснулась его руки.
– Вы не беспокойтесь, господин поручик, – прошептала она. – Я буду вашей самой верной денщицей. Я умею чистить сапоги так, что в них можно бриться, и заправлять постель так... что всегда будет свежо и аккуратно. Один капрал в Праге говорил, что когда я взбиваю подушки, у него сразу улучшается настроение.
Поручик Лукаш почувствовал, что разговор принимает неожиданный оборот.
– Швейк... – пробормотал он. – Вы понимаете, что в армии нужно строго соблюдать дисциплину?
– Так точно, господин поручик! – перебила она, лукаво прищурившись. – Но я круглая сирота и идиотка со справкой, мне многое прощается. Хотите, я покажу вам, как правильно смазывать затвор винтовки? Это старый рецепт моей бабушки.
В этот момент в коридоре послышались тяжелые шаги полковника Циллергута. Поручик Лукаш отскочил от Йозефины, судорожно поправляя галстук, а Швейк, ничуть не смутившись, принялась с удвоенной энергией тереть щеткой его парадный мундир, насвистывая незатейливый мотив.
Эшелон на фронт качался, как колыбель, набитая потными телами, махоркой и предчувствием конца империи. В офицерском вагоне поручик Лукаш пытался сосредоточиться на карте, но перед глазами все время всплывал образ Йозефины, которая в тамбуре увлеченно объясняла фельдфебелю Наслышке, почему австрийская штыковая атака должна быть такой же стремительной и неумолимой, как падение женских подвязок после бутылки бургундского.
Ночью, когда поезд застрял на каком-то безымянном полустанке под Перемышлем, Йозефина вошла в купе поручика с кувшином горячей воды и подозрительно блестящими глазами.
– Господин поручик, – прошептала она, закрывая дверь на щеколду с таким звуком, будто запирала все уставы мира в глубокий сундук. – Холода наступают галицийские. Я подумала, вам нужно согреть... хм... душу.
Лукаш, сидевший в одной нижней сорочке, сглотнул. В тусклом свете керосиновой лампы Йозефина выглядела не как солдат, а как языческая богиня плодородия, которую по недоразумению запихнули в форму из грубого сукна. Она скинула шинель, и под ней оказался только тонкий чешский корсет, надетый прямо на казенную рубаху.
– Швейк, – севшим голосом произнес поручик, – вы под трибунал захотели? Это же нарушение формы одежды. Где ваш галстук?
– Осмелюсь доложить, господин поручик, галстук душит во мне патриотизм! – Она подошла вплотную, и Лукаш почувствовал тепло, исходящее от нее, как от свежевыпеченного хлеба. – Один штабной писарь в Будейовицах всегда говорил: «Йозефина, когда вы так дышите, у меня в голове начинаются маневры, а в штанах – мобилизация». Я тогда не понимала, о чем это он, я же идиотка...
Она наклонилась, чтобы поставить кувшин, и поручик окончательно понял, что карта Галиции безнадежно устарела по сравнению с ландшафтом, открывшимся его взору.
– Вы... вы очень исполнительная денщица, Швейк, – пробормотал он, невольно касаясь ее руки. Кожа была горячей и гладкой.
– Я стараюсь, господин поручик! – Йозефина вдруг неловко (или слишком ловко) споткнулась об его сапог и приземлилась прямо к нему на колени. – Ой! Виновата, господин поручик! Это все рельсы... они такие кривые, совсем как судьба нашей монархии.
Лукаш почувствовал, как его рука сама собой находит опору на ее талии, где мундир был бессилен скрыть мягкие, живые изгибы.
– Швейк, – выдохнул он ей в самое ухо, – вы понимаете, что я сейчас должен вас строго наказать?
– О, наказывайте, господин поручик! – с энтузиазмом отозвалась она, запуская пальцы в его волосы. – Я к дисциплинарным взысканиям привычная. Только наказывайте по-фронтовому, со всей строгостью... чтобы я запомнила, за что мы проливаем... э-э... пот.
В этот момент за перегородкой запел пьяный сапер Водичка, а поезд с резким толчком тронулся в сторону передовой. Лампа погасла, но в темноте купе еще долго слышалось не уставное «слушаюсь!», а прерывистое дыхание и тихий смех женщины, которая точно знала: пока мужчины играют в войну, кто-то должен напоминать им, ради чего на самом деле стоит возвращаться домой.
Утром, когда эшелон прибыл на позицию, Йозефина вышла из вагона первой – сияющая, с идеально застегнутым воротничком и легкой испариной на лбу. Она посмотрела на пушки и весело крикнула:
– Господа солдаты! С такой поддержкой в тылу, как я, мы этот Белград не просто возьмем, мы его зацелуем до смерти!
И, подмигнув покрасневшему поручику Лукашу, она отправилась чистить картошку с таким видом, будто только что выиграла генеральное сражение.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайся, уважаемый читатель. На нашем канале на Дзене есть и смешные истории, и рассказы о любви.