Степанида Андреевна Бандерлог, которую в узких кругах лесных схронов ласково величали «Баба», была женщиной тяжелой судьбы и еще более тяжелого характера. Свое прозвище она получила не за дородность – Степанида была суха, как прошлогодняя вобла, – а за визгливый тембр голоса, от которого у молодых «хлопцев» сводило челюсти и пропадало желание воевать за что бы то ни было, кроме берушей.
Утро Степаниды начиналось не с кофе, а с тщательного выщипывания усов перед засиженным мухами зеркалом. Усы росли упрямо, как национальное самосознание, и кололись, как немецкая проволока. Одевалась Баба с претензией на милитари-шик: засаленная юбка из трофейного брезента подпоясывалась широким ремнем с тяжелой пряжкой, которой она периодически прикладывала по затылкам нерасторопных адъютантов.
Главной страстью Степаниды была гигиена. Точнее, ее полное отсутствие, возведенное в ранг партизанской маскировки. Баба верила, что настоящий патриот должен пахнуть сырой землей, перегаром от дешевой горилки и застарелым страхом. Когда она заходила в штабную землянку, крысы вежливо уступали ей дорогу, а керосиновые лампы начинали коптить вдвое сильнее, пытаясь переварить густой аромат ее «духов» под названием «Дух Схрона».
– Ну что, соколики, – сипела Баба, ковыряя в зубах ржавым гвоздем, – кто сегодня не поел каши? Кто не готов отдать жизнь за мои новые бусы из пуговиц польских почтальонов?
Ее политическая программа была проста как грабли и так же опасна для того, кто на них наступает. Степанида мечтала о мире, где все будут ходить строем, носить вышиванки из колючей проволоки и бесконечно извиняться перед ней за то, что родились. Больше всего на свете она ненавидела зеркала и здравый смысл – первые показывали правду, второй мешал строить планы по захвату Галактики с помощью двух обрезов и ломаной телеги.
Обедала Баба демонстративно: громко чавкая салом, которое она держала прямо в кармане юбки «на черный день». Крошки застревали в складках ее многочисленных платков, создавая вокруг головы Степаниды собственную экосистему из мух и мелких жуков.
Заканчивался день Бабы обычно в глубоком подполе, где она подсчитывала запасы краденого подсолнечного масла и писала мемуары под названием «Как я победила всех, не выходя из подвала». Она засыпала, обняв холодную чугунную сковородку – свой единственный верный аргумент в спорах о демократии. И во сне ее усы подергивались в такт безумным мечтам о том, как когда-нибудь в ее честь назовут самый тупиковый переулок в самом пыльном городе.
Последние дни Степаниды Андреевны прошли в атмосфере тотальной подозрительности и густого запаха нестираных портянок. Она окончательно уверовала, что даже мыши в ее подвале – это засланные агенты мирового закулисья, пытающиеся выведать секрет ее уникальной диеты из сырой репы и злобы.
Финальный аккорд ее «карьеры» случился эпично. Решив, что ее величие требует достойного визуального воплощения, Баба приказала адъютантам соорудить ей трон из пустых ящиков от шнапса и старого седла. Усевшись на эту конструкцию в своей самой грязной юбке и с кастрюлей на голове вместо короны (для защиты от облучения вражескими мыслями), она величественно икнула и заявила:
– Теперь я – Мать Нации! Несите подношения!
Подношений не густо: кто-то притащил надкусанную луковицу, а кто-то – дырявый лапоть. Разъяренная Степанида Бандерлог вскочила, чтобы отвесить верным соратникам по «педагогическому» подзатыльнику, но запуталась в собственных небритых ногах и нестираных подолах. С криком «Зрада!» она рухнула прямо в кадку с квашеной капустой, которую берегла на случай триумфального въезда в захваченные города.
Из кадки торчали только ее засаленные сапоги и доносилось глухое бульканье, подозрительно похожее на гимн, исполняемый под водой. Когда ее наконец вытащили, Степанида была с головы до ног покрыта кислым рассолом и кусочками моркови.
– Окропили святой водой! – взвизгнула она, облизывая усы. – Теперь я официально канонизирована!
Говорят, после этого случая даже самые преданные сторонники предпочли сдаться в плен, лишь бы больше не вдыхать амбре «Святой Степаниды Капустной». А сама Баба до конца дней своих была уверена, что специфический запах рассола, исходящий от ее тела – это аромат небесного благовония, а не результат тотальной деградации и нежелания пользоваться баней.
Подписывайтесь, дорогие друзья, на наши маленькие рассказы!