1. Надежды, которые сменяются разочарованием
История России знает два эпохальных перелома, разделённых столетием, но удивительно схожих по структуре общественных настроений: отмена крепостного права в 1861 году и распад СССР в 1991-м. Оба события начинались с эйфории и всенародных ожиданий «лучшей жизни». И оба быстро обернулись разочарованием.
Как отмечается в аналитических материалах, «огромные надежды накануне реформ сменились разочарованием с началом их проведения». Причём это разочарование не было случайным — оно стало закономерным следствием того, как модернизация ломала привычный уклад, не успев предложить устойчивую альтернативу.
2. Модернизация как источник тревоги
Оба периода — и 1860–1910-е, и 1990–2010-е — характеризовались схожими симптомами социального кризиса:
экономическим спадом в первое десятилетие после реформ;
«громадным ростом отклоняющегося поведения»;
ростом насилия и напряжённости между социальными группами;
неравномерным развитием между регионами, отраслями и слоями населения.
Всё это порождало «нереалистические ожидания и надежды на быстрое и существенное улучшение жизни», которые, не оправдавшись, вызывали чувство обманутости. Особенно ярко это проявилось в виде массовой ностальгии: «в пореформенное время большая часть русского крестьянства мечтала об экспроприации помещичьей земли, а в современной России значительная часть населения мечтает о национализации имущества крупных собственников».
Это не просто совпадение — это исторический рефлекс на несправедливость, которую несёт любая модернизация, если она не сопровождается институциональной легитимностью и социальной справедливостью.
3. Две стратегии реформ: эволюция и шок
Ключевое различие между XIX и XX веками — в подходе к реформированию.
Пореформенная Россия шла инкрементальным путём: новые институты — земства, суд присяжных, местное самоуправление — создавались «постепенно, с оглядкой на Запад, но с учётом российской специфики». Такой подход позволял «выращивать» институты изнутри, а не навязывать их сверху.
Постсоветская Россия, напротив, выбрала стратегию шоковой терапии, в результате которой «вводимые новые институты часто оказывались несовместимыми с культурной традицией и советской институциональной структурой». Это привело не к их укоренению, а к «атрофии, перерождению или отторжению».
Экономические издержки тоже оказались несопоставимы. Если в 1860-е годы ВВП упал менее чем на 5%, то «с 1990 по 1995 год реальный ВВП России сократился на 22 процента», а реальные доходы населения — «более чем в два раза».
4. Буржуазия: «выращенная» и «полученная»
Особое внимание заслуживает социальный портрет новых элит. Пореформенная буржуазия, как правило, «создавала своё благосостояние собственным трудом», была привязана к делу и к земле. Постсоветские собственники, напротив, часто получили своё имущество не в результате долгого предпринимательского пути, а благодаря «подарку судьбы», не закреплённому ни общественным договором, ни правовой стабильностью. Отсюда — особая уязвимость собственности, желание «перестраховаться» за рубежом и отсутствие глубокой привязанности к стране.
5. Политика: эволюция или революция?
Здесь появляется важнейший поворот. В дореволюционной России, несмотря на появление Государственной думы после 1905 года, «законодательная и исполнительная власть была монополизирована в руках монарха», а «легальной возможности для мирного перехода исполнительной власти из рук монарха» не существовало. Это делало общество уязвимым перед революционными катаклизмами.
В постсоветской России, несмотря на все недостатки, «как законодательная, так и исполнительная власть может легально и мирно перейти из рук одной партии к другой». Это — не формальность, а системный сдвиг, позволяющий разрешать конфликты «рациональными методами регулирования», а не через баррикады.
6. Заключение: не повторение, а рифма
Как писал Марк Твен, история не повторяется, но рифмуется. Россия XIX и XXI веков — не копии друг друга, но зеркала, в которых отражаются одни и те же вызовы: модернизация, справедливость, легитимность власти, доверие к институтам.
Но если XIX век завершился катастрофой, то XXI — пока имеет шанс выбрать иной путь. И для этого поколению, пережившему 1990-е и вглядывающемуся в прошлое, важно не ностальгировать, а помнить — не ради сожаления, а ради понимания.