— Сиди молча, — сказал Глеб тихим, но хлёстким голосом, даже не взглянув на Алину.
У неё даже спёрло дыхание. Она попыталась сохранить спокойное выражение лица, хотя ощущала, как жар медленно поднимается к щекам. Стол накрыло неловкой паузой — короткой, как вздох, — и друзья Глеба быстро перевели разговор обратно к своим «важным» темам.
Алина сидела рядом, стараясь не выдать, как же ей обидно. Она ведь всего лишь хотела добавить мысль, вставить пару слов, чтобы поддержать тему. Но Глеб оборвал её так, будто она делает что-то недопустимое… или смешное.
Он продолжал говорить громко, уверенно, с размахом, словно артист, выступающий перед публикой. Алина же ощущала себя лишней деталью в комнате — присутствует, но ценности не несёт.
В такие мгновения особенно ясно становилось: что-то в их отношениях давно идёт не так.
Она вспомнила, какой была раньше. Лёгкая, разговорчивая, живая — словно плечи постоянно держали ветер. Она умела смеяться, спорить, задавать вопросы. Глебу это нравилось. Он говорил:
— Ты такая искренняя. С тобой никогда не скучно.
Может, именно за эти слова она в него и влюбилась. Ей казалось, что рядом с ним можно быть собой: не подстраиваться, не играть, не изображать. Он умел слушать — по-настоящему. Не перебивал, не подгонял, не обесценивал.
Но после свадьбы Глеб словно поменял роль.
Из внимательного мужчины — в критика.
Из партнёра — в заведующего порядком.
Сначала это выглядело почти безобидно:
— Да ладно, ты ничего в этом не понимаешь.
— Помолчи минутку, я объясню нормально.
— Ты слишком эмоциональна, дай я скажу.
Алина пыталась списывать его холодность на усталость. На заботу.
Иногда она даже думала, что, может, она действительно перебивает? Ну мало ли…
Но чем дальше, тем чаще Глеб будто подводил невидимую черту между собой и женой, оставляя ей роль удобной тени. И особенно ярко это проявлялось при людях — там ему хотелось выглядеть серьёзным, уверенным, «главным».
Алина в эти моменты чувствовала себя маленькой. Не потому что она такая — а потому что Глеб так старательно сужал пространство рядом с собой.
Теперь за столом он рассказывал историю о работе, щедро пересыпая её громкими интонациями и самодовольными паузами. Друзья смеялись, поддакивали, хлопали его по плечу. Глеб наслаждался вниманием.
Алина наблюдала за ним и вдруг с удивлением поймала мысль: «Он будто забывает, что я — рядом». Не жена, не партнёр, не человек, а просто сидящая на стуле женщина, которая должна молчать и красиво кивать.
Слова, которыми он оборвал её минуту назад, по-прежнему звенели в голове. Не громко, но неприятно. Как занозы под кожей — ни крови, ни раны, но больно.
Она подняла взгляд и встретилась с глазами одного из гостей — тот чуть нахмурился, будто хотел спросить:
«Ты в порядке?»
Алина улыбнулась в ответ — спокойной, натянутой улыбкой человека, который привык справляться без лишних слов.
Но внутри возникло другое. Тихое, упрямое ощущение, что так продолжаться не должно. Что она не вещь в интерьере. И не тень.
Что когда-то она точно встанет и скажет… что-то важное.
Не сейчас. Но момент приближается.
Глеб тем временем рассказывал очередную историю, подчеркивая жестами свою значимость. Алина слушала и вдруг поняла: этот вечер будет переломным. Не по его словам, не по жестам — по тому, как она сама чувствует себя рядом с ним.
Что-то в ней менялось — не резко, а постепенно, как вода, которая незаметно подтачивает камень.
И Глеб, увлечённый собой, этого не замечал.
Гости разошлись ближе к полуночи. Глеб, довольный и расслабленный, захлопнул дверь и шумно выдохнул, словно весь вечер проделал тяжёлую работу.
— Ну что, — он повернулся к Алине, — как я выступил? Нормально держал беседу?
Она смотрела на него и пыталась понять: он действительно не заметил, что сделал? Или делает вид?
Глеб прошёл мимо неё на кухню, на ходу расстёгивая ворот рубашки.
— Ты опять сидела с каменным лицом, — бросил он, наливая себе воды. — Могла бы хоть улыбаться. Гостям же неприятно, когда кто-то кислый.
Алина почувствовала, как у неё внутри что-то медленно и уверенно поднимается — не буря, не злость, а скорее ясность. Она сделала шаг к кухне, остановилась в дверях.
— Я не кислая, — сказала она ровно. — Мне просто… неприятно, когда меня заставляют молчать.
Глеб обернулся.
— Да брось. Я же не заставлял. Я просто попросил не перебивать.
— Ты сказал: сиди молча.
Он на секунду замер, но тут же отмахнулся.
— Да какая разница? Ты слишком всё близко принимаешь. Я же мужчина, мне нужно иногда показать уверенность перед ребятами.
Алина тихо усмехнулась — впервые за вечер по-настоящему.
— Уверенность? Глеб, уверенность не показывают за счёт другого человека. Тем более — за счёт своей жены.
Он нахмурился, будто она сказала что-то бессмысленное.
— Ты опять начинаешь. Ты же знаешь, я вспыльчивый. Не цепляйся к словам.
Но она вдруг поняла: он правда не видит, насколько это унизительно. Или не хочет видеть — что ещё хуже.
Впервые за долгое время Алина позволила себе не проглотить чувства. Она подошла ближе и сказала:
— А мне надоело быть декорацией в твоей жизни. Мне надоело сидеть рядом и делать вид, что всё нормально. Я не мебель. И не фон твоего выступления.
Глеб нахмурился ещё сильнее.
— Ты драматизируешь.
— А ты меня не уважаешь, — спокойно ответила она. — И это не драма. Это факт.
Он открыл рот, будто собирался сказать резкость, но Алина подняла руку — спокойно, без резких движений.
— Дослушай. Сегодня я сидела и думала: как получилось, что я — живая, умная, взрослая женщина — превращаюсь рядом с тобой в молчаливую тень? Когда именно я перестала быть человеком, с которым считаются?
Она посмотрела ему прямо в глаза. — И я поняла: в тот самый момент, когда ты перестал слышать меня.
Глеб отвёл взгляд.
— Что ты хочешь сказать? — он говорил глухо, почти раздражённо.
— Я хочу сказать, что если так будет продолжаться, мы превратимся в пародию на семью. В спектакль, где ты — главный герой, а я — статист. Но я так жить не собираюсь.
Он подошёл ближе, будто пытаясь давить ростом, но она не отступила.
— И что ты предлагаешь?
— Чтобы ты понял простую вещь: рядом с тобой не девочка, которую нужно одёргивать. А женщина, которая имеет право говорить. Право думать. Право быть услышанной.
Алина вздохнула. — И я больше не буду сидеть молча, когда ты решишь блеснуть перед своими друзьями.
Глеб зажмурился и потер лицо ладонью.
— Ты меня позоришь, — тихо бросил он.
— Нет, — сказала Алина твёрдо. — Себя ты позоришь сам. Я только освещаю то, что ты стараешься спрятать.
Он резко выдохнул, будто устал от разговора.
— Значит, теперь ты будешь меня учить?
— Нет, — она покачала головой. — Я просто больше не позволю тебе разговаривать со мной так, как будто я пустое место. И знаешь…
Она чуть улыбнулась. — Если тебе так важно выглядеть важнее всех, начни хотя бы уважать тех, кто рядом.
Он молчал. Не нашёлся ни с оправданием, ни с сарказмом, ни с чем-то умным. Просто стоял, тяжело дыша.
А Алина почувствовала — не громкий взрыв, не победу. Просто своеобразную лёгкость. Спокойную, зрелую. Как будто она наконец сказала вслух то, что всегда знала.
Она развернулась и пошла в спальню, оставив Глеба на кухне среди недопитой воды и своей внезапной, непривычной тишины.
И, закрывая дверь, она подумала:
если человек не слышит голоса своей жены, то может, ему стоит купить слуховой аппарат?