Снег в деревне Заречное шел с самого утра, тихо и неторопливо, засыпая крыши, заборы и огороды пушистым, чистым слоем.
В доме Ирины Васильевны пахло сдобным тестом, тушеной капустой и хвоей. Прямо в комнате стояла небольшая, но пушистая ель, украшенная старинными стеклянными шарами и самодельными гирляндами из бумаги.
Сегодня был сочельник, и Ирина Васильевна ждала дочь с зятем. На кухне суетилась подружка, Галина Ильинична.
Она помогала по-соседски, да и одной Ирине Васильевне, с ее больной спиной, управиться с приготовлением обильного стола было тяжело.
— Гусь-то уже румянится, — проговорила соседка, заглянув в духовку старой газовой плиты. — С яблоками, как ты любишь, Ирина Васильевна.
— Спасибо, Галя, без тебя бы мне пришлось туго, — отозвалась хозяйка, выкладывая на тарелку горку пышных пирожков с капустой.
— Да что ты. А Надюша-то во сколько приедет?
— Обещали к четырем. Снег, правда, может задержать их. Дорогу крепко заметает...
Машина, старенькая иномарка, подкатила к воротам без пятнадцати четыре. Ирина Васильевна, вытирая руки о фартук, выглянула в окно.
Из машины вышла ее дочь Надежда, закутанная в длинную пуховую шаль, а следом – ее муж, Дмитрий.
Он оглядел дом, занесенный снегом, покосившийся сарай, поправил очки и что-то сказал жене. Надежда лишь махнула рукой.
Встреча в веранде была шумной. Надежда расцеловала мать, сбросила сапоги, заторопилась в дом, в тепло.
Дмитрий аккуратно поставил свои ботинки на специально оставленную газету, снял пальто, тщательно стряхнув невидимую пыль, и повесил его на вешалку.
— Здравствуйте, Ирина Васильевна, — произнес он вежливо, но без теплоты.
— Митечка, заходи, грейтесь. Дорога как?
— Убийственная, — отрезал зять, проходя в комнату. — Я вообще не понимаю, зачем зимой в такую глушь ездить? Асфальт кончился за три километра.
Надежда бросила на него сердитый взгляд.
— Мама, не обращай внимания. Просто он устал за рулем. Все выглядит потрясающе! И елка, и стол... Аромат просто волшебный.
Стол, и правда, ломился. Холодец с хреном, селедка под шубой, винегрет, салаты в мисках, соленые грибочки и моченые яблоки.
В центре красовался гусь. Ирина Васильевна поставила на стол еще одну тарелку.
— А это что? — спросил Дмитрий, указывая на салат, щедро сдобренный луком и заправленный сметаной.
— Это "Зимний", по-деревенски. Картошечка отварная, соленые огурцы, лучок, ветчина, — пояснила Ирина Васильевна. — Попробуй, Митя.
— Я, пожалуй, воздержусь. Сырой лук вызывает у меня несварение. И майонеза тут, наверное, на год вперед.
— Это не майонез, а домашняя сметана, — поправила его Галина Ильинична, внося чайник.
— Какая разница, — буркнул мужчина.
Трапеза началась в тягостной атмосфере. Ирина Васильевна старалась, рассказывала деревенские новости: у соседа корова отелилась, мост через речку кое-как починили.
Дочь поддакивала, а зять в основном молчал, ковыряя вилкой еду на тарелке, явно выискивая что-то.
— Мама, а где Барсик? — спросила вдруг Надежда, желая сменить тему.
— Да где он всегда, на печке дрыхнет, — улыбнулась пожилая женщина.
Старый рыжий кот был ее слабостью, он жил в доме лет десять и считал себя полноправным хозяином.
— Животные в жилом помещении – это антисанитария, — заметил Дмитрий, не глядя ни на кого. — Шерсть, перхоть, паразиты.
— Мой Барсик чистый и привитый! — вспыхнула Ирина Васильевна.
— Мам, все в порядке, Дима просто брезгливый, — поспешила вмешаться Надежда.
Разговор как-то затих. Все принялись за гуся. И тут Дмитрий, который кушал салат "Зимний" после некоторых колебаний, замер.
Он прищурился, поднес вилку почти к самым очкам, затем аккуратно снял с нее что-то тонкое и полупрозрачное.
Мужчина положил находку на ладонь, разглядел и медленно поднял голову. Лицо его стало каменным.
— Ирина Васильевна, — произнес он ледяным тоном. — Это что?
Все посмотрели на его раскрытую ладонь. На ней лежала тонкая, рыжеватая волосинка.
— Это… ну, шерсть. Кошачья, — растерялась хозяйка. — Наверное, с воздухом залетела. Барсик же тут ходит…
— Залетела, — с презрительной усмешкой повторил зять. Он не сводил глаз с тещи. — Она была не в воздухе. Она была в салате, в этой… этой субстанции из сметаны и лука. Я ее почти проглотил.
— Дима, хватит, — тихо проговорила Надежда.
— Нет, не хватит! — голос мужчины зазвенел. Он встал, по-прежнему держа волос на раскрытой ладони, как вещественное доказательство. — Я терпел ту духоту, эту вонь из печки, эти кривые половицы. Я молчал, когда нам подали еду в посуде со сколотой эмалью. Но это… это уже край. Кормить людей пищей, в которой плавает шерсть домашнего животного!
Ирина Васильевна побледнела. Она тоже медленно поднялась из-за стола.
— Ты что сказал про мой дом?
— Я сказал, что это антисанитария! — Дмитрий уже почти кричал. — Ты держишь здесь это животное, оно везде лазить, а потом его шерсть оказывается в еде! Это отвратительно! Я не намерен это терпеть!
— Митя, успокойся! — вскрикнула Надежда, хватая его за рукав.
Он резко дернулся.
— Нет! Я сюда больше ни ногой! — он процедил это сквозь зубы, сделав шаг к Ирине Васильевне и демонстративно протянув ей ту самую волосинку. — На, жри! Наслаждайся своим кулинарным искусством!
В комнате повисла гробовая тишина. Даже часы на стене, кажется, перестали тикать.
Теща смотрела на протянутую к ней руку, на бледное, искаженное брезгливостью и злостью лицо зятя.
Все, что копилось месяцами, а может, и годами – его пренебрежительные взгляды, его колкости про "деревенщину", его явное нежелание быть здесь, – вырвалось наружу в этот миг.
Она не закричала и не заплакала. Женщина выпрямила спину, хотя боль в пояснице тут же дала о себе знать.
— Вон, — грубо бросила Ирина Васильевна.
— Что? — не понял Дмитрий.
— Я сказала – вон из моего дом. Сию минуту! — голос тещи окреп, зазвучал металлом.
Это был голос женщины, которая одна поднимала дочь и держала хозяйство после смерти мужа.
— Мама! — ахнула Надежда.
— Ты слышала, что он мне сказал? На Рождество? В моем доме? — Ирина Васильевна повернулась к дочери. Лицо ее было строгим. — Раз ты выбрала себе в мужья такого… такого дурака, то теперь сама с ним и майся. А ко мне в дом он больше не придет. Никогда.
— Да я сам сюда ногой не ступлю! — заорал Дмитрий. — Надя, собирай вещи! Мы уезжаем!
Надежда металась между матерью и мужем. Слезы текли у нее по лицу.
— Мама, прости, он просто выплеснул эмоции… Дмитрий, извинись!
— Я? Перед ней? Извиниться? Ни за что!
— Тогда иди отсюда, — окончательно поставила точку Ирина Васильевна.
Она вышла в веранду и распахнула дверь на улицу. В дом ворвалась стужа и запах снега.
— Иди, пока я тебя палкой не выгнала.
Зять, фыркнув, быстрыми шагами направился в веранду. Он стал грубо натягивать пальто, толкаясь в тесном пространстве.
— Надежда! Я жду тебя в машине всего одну минуту! — бросил он и, хлопнув внешней дверью, вышел.
Надежда стояла посреди избы, подавленная. Галина Ильинична молча убирала со стола теперь уже лишние тарелки.
— Мама… что же ты…
— Ничего, дочка, — произнесла Ирина Васильевна, закрывая дверь и возвращаясь к столу. Она села на свой стул, тяжело. — Садись, доедай. Гостя выгнали, а нам с Галей праздник портить негоже.
— Как я могу теперь есть? — всхлипнула дочь.
— Как хочешь. Но запомни: муж твой оскорбил не только меня. Он оскорбил этот дом, этот стол, всё, что я для вас приготовила. Он показал свое истинное лицо, он обычный животноненавистник. Ещё и хам, причем недалекий хам.
На улице загудел мотор. Прозвучал короткий, требовательный гудок.
— Он зовет, — прошептала Надежда.
— Выбор за тобой, — мать не смотрела на дочь. Она взяла вилку, отломила кусочек гуся. Рука дрожала. — Останешься – переночуешь, поговорим. Поедешь с ним – значит, ты принимаешь его сторону.
Девушка постояла еще мгновение, кусая губу. Потом резко повернулась, бросилась в веранду.
Ирина Васильевна слышала, как та торопливо натягивает сапоги, хватает шаль. Внешняя дверь открылась и закрылась.
Через окно было видно, как дочь, не оглядываясь, бежит по тропинке к машине. Вскоре хлопнула дверца иномарки.
Фары осветили падающий снег, машина развернулась и медленно покатила к выезду из деревни.
Ирина Васильевна сидела за столом, неподвижная. Галина Ильинична села напротив.
— Ну что, Ира, разливать уху? Или гуся остудить?
— Разливай, Галя, — ответила хозяйка. — Будем кушать. Нас, как видишь, двое. И Барсик с нами.
Рыжий кот, будто почувствовав, что о нем говорят, бесшумно спрыгнул с печки, потянулся и подошел к хозяйке, вытираясь мордой о ее ногу. Ирина Васильевна наклонилась и почесала его за ухом.
— Вот кто настоящий друг, а не какой-то… — она не договорила, махнув рукой.
Уху женщины ели почти молча. Потом пили чай с пирогами. Галина Ильинична пыталась говорить о постороннем, но разговор не клеился. После чая соседка стала собираться домой.
— Спасибо тебе, Галя, за все. И за помощь, и что в такую минуту не оставила.
— Да брось ты. Крепись, Ирин, Надюша когда-нибудь одумается, увидит, что за человек ее муж.
— Может, увидит. А может, и нет. Ее жизнь, ей и думать, с кем она ее проживает.
Проводив соседку, Ирина Васильевна вернулась в опустевшую, тихую комнату. Елка по-прежнему мерцала стекляшками. Половина еды на столе была нетронута.
Она методично, не спеша, начала убирать. Отнесла тарелки и миски на кухню, залила их в тазу горячей водой.
Потом женщина вернулась и сложила скатерть. Движения ее были медленными, автоматическими.
Вдруг ее взгляд упал на стул, где сидел Дмитрий. На полу рядом с ножкой стула лежала та самая, роковая волосинка.
Он, видимо, уронил ее, когда вставал. Ирина Васильевна наклонилась, подняла ее пальцами, поднесла к свету. Тонкая, рыжая, точно Барсика.
Женщина пошла к печке, открыла топку. Там еще тлели угольки. Ирина Васильевна бросила волосинку в огонь.
Там исчезло все: и волос, и обида, и надежда на то, что когда-нибудь ее дочь приедет в этот дом с мужем на праздник.
Она закрыла заслонку и выключила свет в комнате, оставив гореть только гирлянду на елке.
Затем ушла в свою холодную спальню. Ложиться спать было рано, но делать больше было нечего.
За окном по-прежнему падал снег, укутывая Заречное в белое, безмолвное покрывало.
Рождество наступило, но праздника в доме Ирины Васильевны на это раз не получилось.
На следующее утро, еще затемно, ее разбудил стук в окно. Ирина Васильевна накинула платок и вышла на веранду.
На крыльце, постукивая сапогами и кутаясь в теплую шаль, стояла Надежда. Она была одна.
— С Рождеством, мам! — крикнула женщина, улыбаясь и махая рукой.
— С Рождеством, дочка! — отозвалась Ирина Васильевна и бросилась обнимать ее.